Ознакомитъ насъ съ этимъ беретъ на себя принцъ де Линь въ своей книгѣ "Séjour chez М. de Voltaire"; отрывокъ такъ хорошъ, что его нужно принести цѣликомъ: "Есть писатели (сказалъ ему принцъ де Линь), которыхъ вы, повидимому, уважаете.-- Конечно сказалъ Вольтеръ, -- и такихъ много: Даламберъ, напримѣръ, который, благодаря отсутствію воображенія, называетъ себя геометромъ; Дидро, который для того, чтобы заставить повѣрить, что оно у него есть, прибѣгаетъ къ ходульности и напыщенности, и Мармонтель, поэзія котораго, говоря между нами, темна и непонятна. Эта люди скажутъ, что я завистливъ {Къ этому замѣчанію Вольтера о Мармонтелѣ мы можемъ присоединить недурной анекдотъ, разсказанный Фрерономъ: "Одинъ начинающій философъ отозвался однажды съ недостаточнымъ уваженіемъ о Расинѣ и Буало въ присутствіи знаменитаго писателя (Вольтера).-- Осторожнѣе, -- молодой человѣкъ, -- сказалъ Вольтеръ, -- они ваши учителя... Но молодой философъ настаивалъ на своимъ и сослался въ подтвержденіе своихъ мыслей на академика, котораго пѣвецъ Генриха IV самъ много хвалилъ, а именно на Мармонтеля", весьма мало уважавшаго этихъ двухъ великихъ поэтовъ семнадцатаго вѣка. Тогда, -- возразилъ умный старикъ съ очаровательной наивностью, -- его стихи, вѣроятно, пользуются большой славой". (Année littéraire, 1773, t. I, p. 17).}: пусть они прохаживаются на мой счетъ". И его собратья не стѣснялись, дѣйствительно, злословить на его счетъ. Открыто они курили ему фиміамъ въ энциклопедіи; если онъ готовилъ новую работу, ее провозглашали предъ всѣмъ міромъ шедевромъ, но въ то же время вознаграждали себя за эти похвалы, дѣлая въ письмахъ къ своимъ друзьямъ замѣчанія подобнаго рода: "Вольтеръ работаетъ надъ изданіемъ Корнеля. Бьюсь объ закладъ, что примѣчанія, которыми оно будетъ начинено -- будутъ маленькими сатирами. Среди насъ я вижу дюжину лицъ, которыя, не поднимаясь на цыпочки, выше его головою (двѣнадцать человѣкъ, это было много! считая, въ томъ числѣ, конечно, и автора письма); этотъ человѣкъ является посредственностью во всѣхъ областяхъ". Это, быть можетъ, и справедливо, но если-бы эту страшную фразу могъ прочитать Вольтеръ, можно представить себѣ неистовый гнѣвъ "патріарха" противъ его дорогого "Платона -- Дидро"! Но если Вольтеру и не было извѣстно это письмо Дидро, то онъ все же хорошо зналъ всѣхъ своихъ товарищей но энциклопедіи и могъ, судя по себѣ, составить вѣрное представленіе о тѣхъ чувствахъ, которыя они питали другъ къ другу. Такъ, однажды, въ минуту искренности онъ писалъ имъ: "Дѣти мои, любите другъ друга... если можете"! и эта фраза является предсказаніемъ всего того, что намъ придется говорить далѣе объ энциклопедической партіи.
Въ большой энциклопедіи, однако, первое мѣсто занимаетъ не литература, -- хотя бы даже статьи, написанныя по этимъ вопросамъ, вышли изъ подъ пера Мармонтеля или Вольтера, -- а наука, и Даламберъ, съ перваго же тома, является ея глашатаемъ.
Своей знаменитой "Вступительной Рѣчью", своими предисловіями и многочисленными научными статьями въ первыхъ семи томахъ, а также и по общему направленію, наконецъ, которое вмѣстѣ съ редакторомъ онъ придалъ съ самаго начала всему труду, Даламберъ заслужилъ, чтобы потомство соединяло его имя съ именемъ Дидро каждыя разъ, когда говорится объ энциклопедій.
Даламберъ, хотя и былъ моложе Дидро на четыре года, въ моментъ появленія энциклопедіи пользовался уже большой извѣстностью, тогда какъ Дидро знали только въ тѣсномъ литературномъ кругу, какъ автора философскихъ этюдовъ и нѣсколькихъ разсказовъ, появившихся безъ подписи; д'Аржансонъ называетъ его еще въ февралѣ 1752 г. "нѣкто Дидро". Въ 1742 г., двадцати пяти лѣтъ отъ роду, Даламберъ уже вошелъ въ академію наукъ; въ слѣдующемъ году его "Traité de dynamique" сразу поставило его имя въ ряды первыхъ геометровъ Европы" {"Даламберъ" -- Жозефа Бертрана, Hachette, p. 36.}; наконецъ въ 1746 г. онъ получилъ премію, назначенную берлинской академіей автору лучшей работы о происхожденіи вѣтра. Лебретонъ, какъ мы видимъ, выбралъ хорошаго помощника для Дидро.
Великолѣпныя обѣщанія "Вступительной рѣчи", которую мы разсмотримъ ниже, и восторженный пріемъ, оказанный ей обществомъ, повидимому, должны были неразрывно связать Даламбера съ судьбой энциклопедіи; самъ онъ въ предисловіи къ III тому заявлялъ о рѣшеніи "всѣмъ пожертвовать благу энциклопедіи". Какія бы оскорбительныя нападки ни сыпались на энциклопедію, онъ ободрялъ себя и находилъ силы презирать ихъ, вспоминая ту басню Боккалини, которую Вольтеръ разсказалъ въ своемъ предисловіи къ "Alzire": "Одному путешественнику очень докучалъ шумъ стрекозъ; онъ хотѣлъ ихъ убить, но гоняясь за ними, сбился съ пути; ему нужно было бы спокойно продолжать свой путь, и стрекозы умерли бы сами черезъ недѣлю". Итакъ, въ 1754 г. Даламберъ взялъ на себя, -- въ столь яркихъ и опредѣленныхъ выраженіяхъ, -- новое обязательство предъ обществомъ. Черезъ четыре года онъ неожиданно порвалъ съ Дидро и оставилъ энциклопедію. Что же произошло и что могло бы оправдать такой внезапный поворотъ?
Надъ седьмымъ томомъ энциклопедіи въ 1758 г. разразился самый страшный кризисъ, который когда либо переживала энциклопедія. Даламберъ своей статьей "Genéve" вызвалъ краснорѣчивые парадоксы Руссо "Sur les spectacles" (о зрѣлищахъ) и громкія жалобы женевскихъ пасторовъ, считавшихъ себя оклеветанными коварными поздравленіями Даламбера, восхищавшагося ихъ "социніанствомъ".
Затѣмъ злополучная работа Гельвеція "о Духѣ" произвела переполохъ въ лагерѣ энциклопедистовъ, которые увидали себя въ одно и тоже время и превзойденными, и скомпрометированными этимъ "enfant terrible" философіи. Жоли де Флери немедленно же направилъ свои ораторскія громовыя стрѣлы противъ Гельвеція и энциклопедистовъ. и, вслѣдствіе его страшнаго обвинительнаго акта, парламентъ и королевскій совѣтъ уничтожили привиллегію и запретили продажу энциклопедіи. Чтобы защитить себя отъ всѣхъ этихъ бурь, которыя, ударъ за ударомъ, разражались надъ философской партіей, Даламберъ поспѣшилъ порвать съ ней и осторожно укрылся въ своей норкѣ.
Въ сущности его энциклопедическое усердіе никогда не было чрезмѣрнымъ: онъ былъ достаточно хорошо защищенъ отъ увлеченій не только тѣмъ, что онъ самъ называлъ "освѣжительной боязнью костровъ", но также и естественной осторожностью скептическаго ума и сухого сердца. Весьма мало "чувствительный вопреки модѣ", недоступный для той любви къ человѣчеству и страсти къ общественному благу, которыми проникнуты почти всѣ сочиненія этой эпохи, и которыя искупаютъ множество напыщенныхъ и ходульныхъ страницъ, -- Даламберъ не достаточно уважалъ людей, чтобы "жертвовать своимъ спокойствіемъ, -- по мѣткому замѣчанію Кондорсе, -- неопредѣленной надеждѣ быть полезнымъ". Онъ самъ писалъ Вольтеру: "смѣйтесь надъ глупостью людей; я дѣлаю также, какъ и Вы".
И онъ дѣлалъ даже больше, такъ какъ желалъ смѣяться надъ всѣмъ: "надъ Лабарромъ, такъ же, какъ надъ Юмомъ и Жанъ-Жакомъ", и Вольтеръ долженъ былъ ему напомнить, что "теперь нельзя болѣе шутить, что острыя словечки не подходятъ болѣе къ эпохѣ насилій". А съ другой стороны Протагоръ (такъ называлъ Даламбера Вольтеръ) былъ слишкомъ убѣжденъ, какъ онъ утверждалъ самъ, что во всѣхъ вопросахъ можно найти двѣ стороны, а, слѣдовательно, говорить и за и противъ; онъ слишкомъ исключительно вѣрилъ въ однѣ лишь математическія истины, чтобы сражаться съ заблужденіями своего времени со смѣлостью Жанъ-Жака или съ ожесточеніемъ Вольтера. "Я очень хотѣлъ бы служить разуму, -- писалъ онъ этому послѣднему, -- но я еще болѣе желаю быть спокойнымъ". А энциклопедія въ 1758 г. была слишкомъ опорочена: тамъ было слишкомъ много компрометирующихъ товарищей, и, наконецъ, она являлась мишенью слишкомъ "низкихъ" нападокъ Моро и Фрерона, чтобы можно было надѣяться на продолженіе работы тамъ вполнѣ свободно и безопасно. Напрасно Малербъ объяснялъ со свойственнымъ ему здравымъ смысломъ, "что невозможно защищать религію, не снимая масокъ съ тѣхъ, кто на нее нападаетъ". Очень чувствительный, какъ Вольтеръ, и очень нетерпимый, какъ всѣ энциклопедисты, Даламберъ не могъ допустить, чтобы Фрерону было позволено разоблачать всѣ погрѣшности его перевода Тацита, или Моро изображать его, даже аллегорически, въ памфлетѣ "les Cacouacs". "Думаете-ли вы, -- писалъ онъ Вольтеру по поводу этого нелѣпаго памфлета, -- что жестокая сатира противъ насъ была послана изъ Версаля автору, съ приказаніемъ напечатать ее?! Я совершенно измученъ оскорбленіями и притѣсненіями всякаго рода, которыя энциклопедія навлекаетъ на насъ. Гнусныя сатиры, направленныя противъ насъ, всѣ тѣ обличенія, тотъ шумъ, который поднимаютъ въ Версалѣ вокругъ нашихъ именъ въ присутствіи короля, nemine reclamante (при общемъ молчаніи) новая и нестерпимая инквизиція, которой хотятъ подвергнуть энциклопедію, какъ намъ новыхъ цензоровъ, нелѣпѣе и несговорчивѣе которыхъ нельзя было бы найти и въ Гоа, -- всѣ эти причины, въ соединеніи съ нѣкоторыми другими, принуждаютъ меня навсегда отказаться отъ этой проклятой работы". Эти "другія причины" поспѣшнаго бѣгства Даламбера открываетъ Дидро въ письмѣ, которое было безъ сомнѣнія продиктовано раздраженіемъ, но факты, изложенные въ немъ, должны быть вѣрны, такъ какъ Дидро разсказываетъ М-elle Воланъ о своей бесѣдѣ съ Даламберомъ. Послѣдній потребовалъ у издателей громадную сумму, напечатавъ на сторонѣ свои собственныя статьи изъ энциклопедіи. И это, нужно думать, вполнѣ вѣрно, такъ какъ есть основанія полагать, что Даламберъ не былъ человѣкомъ безкорыстнымъ и тѣмъ гордымъ нищимъ, какимъ онъ имѣетъ обыкновеніе изображать себя предъ вами. Правда, онъ отказался отъ знаменитой ренты въ сто тысячъ ливровъ, которую ему предлагала Екатерина за воспитаніе великаго князя и изъ-за которой его друзья и онъ самъ подняли такой шумъ; но это было сдѣлано, говоритъ наивный Кондорсе, потому, что предложеніе исходило отъ "безпокойнаго двора, гдѣ въ теченіе двадцати лѣтъ революція дважды опрокидывала тронь и гдѣ перемѣна министерства часто была также гибельна, какъ и революція", а всѣ хорошо знали, чѣмъ бывали эти кровавыя революціи, заставившія Вольтера сказать, несмотря на его традиціонныя шутки надъ романскими народами: "Я все-же предпочитаю быть французомъ, чѣмъ русскимъ"; и которыя вырвали у самого Даламбера слѣдующее искреннее признаніе о его "добромъ дѣлѣ" Екатеринѣ, послѣ убійства Іоанна VI: "Я полагаю, что философія не должна слишкомъ хвалиться подобными учениками". А затѣмъ Петербургъ былъ слишкомъ далекъ отъ Парижа, единственнаго мѣста, гдѣ можно было пріятно жить въ восемнадцатомъ вѣкѣ, -- и вдобавокъ тамъ было страшно холодно: побывавъ тамъ, бѣдный Дидро дрожалъ до конца своихъ дней! Одобряя Даламбера за его мудрое рѣшеніе остаться у своего очага, зябкій Вольтеръ восклицалъ: "Врядъ ли пріятно одѣться въ шкуры куницъ и оставить тамъ свою собственную!" Мы видимъ такимъ образомъ, что если Даламберъ не погнался за богатствомъ, то не потому лишь, какъ увѣряетъ Кондорсе, "что его таланты принадлежали родинѣ". Онъ справедливо думалъ и открыто говорилъ, что пользоваться милостями монарховъ выгоднѣе и безопаснѣе на разстояніи. По этой же причинѣ онъ благоразумно отказался быть президентомъ академіи въ Берлинѣ послѣ смерти Мопертюи. Но если онъ и рѣшилъ не ѣхать ни въ Россію, ни въ Пруссію, то все же прекрасно допускалъ, чтобы деньги и изъ Пруссіи и изъ Россіи притекали къ нему, такъ какъ "любовь къ независимости, доходившая, -- какъ онъ самъ говорилъ, -- до фанатазма", не мѣшала ему, однако, получать правильно его "маленькую бранденбургскую пенсію", т.-е. 1200 ливровъ ренты, которую онъ, въ концѣ концовъ, дѣйствительно заслужилъ, долго переноси невѣроятно пренебрежительное обращеніе своего покровителя; эта же "любовь къ независимости" не мѣшала ему и выпрашиватъ у Фридриха 2000 экю, на поѣздку въ Италію, и наконецъ, выклянчиватъ -- слово вполнѣ справедливо -- милости Екатерины II.
Даламберъ ушелъ изъ энциклопедіи, гдѣ, какъ ему казалось, больше ничего нельзя было получить, кромѣ лишенія свободы и строгихъ осужденій. Онъ надѣялся одинъ моментъ, что Дидро возстановить себя въ глазахъ общества, оставивъ вмѣстѣ съ тѣмъ энциклопедію. "Я не знаю, -- писалъ онъ Вольтеру, -- что предприметъ Дидро. Сомнѣваюсь, чтобы онъ продолжалъ работу безъ меня; если онъ останется, то тѣмъ самымъ приготовитъ себѣ хлопотъ и огорченіи на десять лѣтъ".