Кромѣ неловкостей литератора или несправедливостей человѣка партіи (мы могли бы привести еще много примѣровъ и тѣхъ и другихъ) въ "Рѣчи" можно еще найти -- какъ мы уже сказали -- и ошибки, которыхъ Даламберъ не могъ не сдѣлать, будучи сыномъ своего вѣка. Такъ, напримѣръ, ставя первыхъ людей лицомъ къ лицу съ природой, онъ намъ представляетъ ихъ -- какъ дѣлали это всѣ писатели восемнадцатаго вѣка -- занятыми исключительно полезнымъ, и не замѣчаетъ, что на ряду съ практическими званіями было еще съ самаго начала мѣсто для вещей, не менѣе цѣнныхъ. для первыхъ людей, хоти и совершенно безполезныхъ, -- а именно для грезъ и поэзій. Этотъ исключительный утилитаризмъ, которымъ онъ надѣлялъ первыя человѣческія существа, заставлялъ его дѣлать другую ошибку, также весьма распространенную въ его время: -- онъ заявлялъ, что первые люди, убѣдившись въ выгодахъ, которыя дастъ объединеніе, создали, чтобы усилить и укрѣпить это единеніе, -- рѣчь и общество.
Наконецъ, влюбленный въ абстракціи, какъ и всѣ философы его времени, Даламберъ видитъ даже, какъ рождаются эти абстракціи раньше времени, въ слишкомъ скороспѣломъ умѣ первыхъ людей, которые, по его словамъ, "отвлекаютъ отъ тѣлъ протяженность и опредѣляютъ свойства протяженности, -- что является предметомъ геометріи". Онъ не думаетъ, что первый геометръ -- гораздо менѣе философъ, чѣмъ онъ воображаетъ -- былъ тотъ, кто измѣрялъ поле или стволы деревьевъ, чтобы сдѣлать себѣ изъ нихъ хижину, и что первый, положившій основаніе ариѳметикѣ, былъ вѣроятно дикарь, считавшій плоды съ своихъ деревьевъ или пойманныя имъ рыбы. Даламберъ полагаетъ, что первый математикъ былъ тотъ, который "изобрѣлъ счетъ, чтобы сдѣлать болѣе легкими комбинаціи протяженія".
И это еще не все. Можно критиковать также и эту классификцію наукъ, которая составляетъ существенную часть его "Вступительной рѣчи", и было бы не трудно поколебать даже корни его генеалогическаго древа. Даламберъ называетъ, -- по мѣрѣ того какъ онѣ нарождаются, -- различныя науки, относя первыя (исторію) къ памяти; вторыя (философію) къ разуму, а послѣднія (искусства) къ воображенію. Но спрашивается, почему же воображеніе слѣдуетъ послѣ разума, хотя, какъ это уже умно замѣтилъ Фьеве, "человѣкъ чувствуетъ и мечтаетъ раньше, чѣмъ размышляетъ; онъ испытываетъ страсти ранѣе, чѣмъ комбинируетъ отвлеченныя понятія; онъ удивляется красотамъ природы ранѣе, чѣмъ составляетъ уравненія: словомъ, онъ раньше молодъ, а потомъ старъ".
Но предшествуетъ ли пробужденіе разума игрѣ воображенія, или идетъ вслѣдъ за нимъ, все же весьма большимъ заблужденіемъ является также стараніе Даламбера отнести каждую науку къ какой-либо изъ нашихъ способностей; какъ мы увидимъ, Дидро также своей "системой" обрекъ себя на это прокустово ложе и насильно втаскивалъ въ одну клѣтку теологію и садоводство по той причинѣ, что обѣ эти науки усваиваются одной и той-же способностью человѣческаго духа -- разумомъ. Но эти ошибки классификаціи къ счастью не имѣли большого значенія для всего содержанія энциклопедіи. Важно-ли было, напримѣръ, что для сохраненія цѣльности научной системы Дидро установилъ какое-то энциклопедическое родство между теологами и садовниками! Главное было въ томъ, что читатель все же находилъ въ приличномъ раздѣленіи въ однѣхъ статьяхъ толкованіе догмъ, а въ другихъ -- описаніе овощей.
Маніей вѣка было не только классифицировать науки, но и разсматривать всѣ существа и всѣ предметы сообразно тому, какія человѣческія способности затрогиваютъ эти науки и какія болѣе или менѣе искусственныя отношенія поддерживаютъ эти существа съ человѣкомъ.
Бюффонъ самъ писалъ въ 1749 г., т"-е. въ то время, когда. Даламберъ работалъ надъ своей "Вступительной рѣчью": "Намъ кажется легче, пріятнѣе и полезнѣе разсматривать всѣ вещи въ связи съ нами, чѣмъ при какой-либо другой точкѣ зрѣнія... Не лучше ли было бы на лошадью, которая принадлежитъ въ однокопытнымь животнымъ, помѣстить собаку многокопытную, которая имѣетъ обыкновеніе въ жизни дѣйствительно слѣдовать за лошадью (!), чѣмъ зебру, весьма мало намъ извѣстную и которая не можетъ имѣть никакой другой связи съ лошадью кромѣ однокопытности".
Изъ всѣхъ нашихъ критическихъ замѣчаній это послѣднее наиболѣе серьезно, такъ какъ оно касается самыхъ основъ "Вступительнои рѣчи". Однако, Даламберъ -- и вполнѣ резонно -- не былъ имъ особенно задѣтъ. Его бѣглый историческій очеркъ успѣховъ человѣческаго духа, а затѣмъ классификація наукъ, которую онъ попытался сдѣлать, вдохновляясь тѣми же самыми успѣхами, могли быть только временными и приблизительными. По мѣрѣ того, какъ съ теченіемъ времени совершенствовались древнія науки и появлялись новыя, не только расширялся духовный горизонтъ человѣчества, но и измѣнялось положеніе отдѣльныхъ областей знанія, такъ какъ время уничтожало барьеры, возведенные нашимъ ученымъ невѣжествомъ между фактами, сходство которыхъ мы замѣтили только позднѣе.
"Мы прекрасно понимаемъ, -- весьма умно замѣтилъ Даламберъ, -- что произвольность всегда будетъ царить въ подобномъ раздѣленіи (онъ говоритъ о своемъ генеалогическомъ древѣ) и, конечно, не можемъ думать, что наша система будетъ единственной или даже лучшей". Лучшей она безъ сомнѣнія была для той эпохи, въ которую была написана своимъ авторомъ, и о ней можно было бы сказать то же, что прекрасно сказалъ Даламберъ o картезіанскихъ вихряхъ: а именно, что "нельзя было тогда вообразить ничего лучшаго, такъ какъ нужно было пройти черезъ вихри, чтобы придти къ истинной системѣ міра". Кто могъ бы отрицать дѣйствительно, что "Рѣчь" Даламбера ни ведетъ насъ прямо въ классификаціи наукъ Огюста Конта; когда мы читаемъ у Littré, что "философія науки заключаетъ подчиненность наукъ между собою, законъ ихъ послѣдовательнаго развитія въ исторіи", то не кажется ли намъ, что это отрывокъ изъ "Вступительной рѣчи". И именно въ этомъ развитіи философіи науки произведеніе Даламбера занимаетъ видное мѣсто: это могучій синтезъ, -- и во многихъ отношеніяхъ весьма оригинальный, -- человѣческаго знанія. Спокойнымъ взоромъ охватываетъ Даламберъ огромную область, медленно завоеванную человѣческимъ умомъ; какъ бы для того, чтобы дать отдыхъ читателю отъ этого быстраго путешествія по такимъ обширнымъ и разнообразнымъ странамъ, онъ разбрасываетъ по пути множество интересныхъ подробностей и остроумныхъ замѣчаній.
Затѣмъ, время отъ времени, какъ бы для того, чтобы показать намъ, до какой степени онъ остается хозяиномъ своего предмета, онъ напоминаетъ намъ, что, съ одной стороны, "вселенная для того, кто сумѣлъ бы охватитъ ее однимъ взглядомъ, была бы однимъ фактомъ и одной великой истиной", и что, съ другой стороны, всѣ различныя науки, объединяющія, каждая по своему, вселенную, не что иное, какъ "вѣтви, идущія отъ одного ствола -- человѣческаго духа".
Итакъ, вся природа, "объединенная" человѣческимъ разумомъ, вотъ высшая цѣлъ, къ которой стремились въ теченіе многихъ вѣковъ ученые и мыслители всѣхъ странъ, сознательно или безсознательно. На какомъ разстоянія отъ этой цѣли находились ученые XVIII вѣка -- это мы хотѣли дать понять въ общихъ чертахъ при бѣгломъ обзорѣ "Вступительной рѣчи", подробнѣе мы ознакомимся съ этимъ вопросомъ изъ тщательнаго изученія содержанія словаря. Тамъ мы должны найти, систематически размѣщенными всѣ тѣ богатства человѣческаго духа, о которыхъ говоритъ Даламберь къ своимъ вступленіи. Эта "Вступительная рѣчь" является для читателя какъ бы чекомъ, который будетъ оплаченъ "Энциклопедіей", постепенно, томъ за томомъ.