Итакъ съ этихъ поръ, въ противуположность теологическимъ среднимъ вѣкамъ, презиравшимъ землю и упорно направлявшимъ свои взоры къ небесамъ, счастье рая начинаютъ искать на землѣ и самой методичностью этихъ изысканій помогаютъ ихъ осуществленію. Вѣдь если сравнить полное варварство Америки съ цивилизаціей Европы, говоритъ Бэконъ, то глубокое и очевидное различіе между этики двумя частями свѣта докажетъ, что, благодари своимъ изобрѣтеніямъ, человѣкъ дѣлается "поистинѣ богомъ для человѣка". Слава-же современному ученому! Это настоящій чародѣй и въ тоже время благодѣтель человѣчества. Съ одной стороны онъ объясняетъ природу, т.-е. покоряетъ ее, а съ другой вырываетъ у нея тайны и обращаетъ ихъ въ лекарства отъ нашихъ бѣдъ. И взгляните на него, когда онъ работаетъ; только любовь къ людямъ (philatithropia) поддерживаетъ его въ сложныхъ трудахъ, лицо его выражаетъ жалость: (vultum praese ferens quasi miserantis). Нельзя съ большей точностью и возвышенностью впередъ охарактеризовать научные и гуманитарные идеалы нашихъ философовъ. "Новыя времена", которыя призывалъ въ своихъ мечтахъ этотъ великій жрецъ природы, наступятъ только сто лѣтъ спустя, но они будутъ вполнѣ соотвѣтствовать его предсказаньямъ и будутъ называться вѣкомъ энциклопедіи.
Безъ сомнѣнія Бэконъ, котораго Либихъ называлъ "натуралистомъ-любителемъ", не былъ ни глубокимъ философомъ, ни даже настоящимъ ученымъ. Но все-таки, какъ онъ самъ говорилъ, онъ "протрубилъ зорю человѣческаго разума", развѣнчавъ безплодный апріорный методъ учениковъ Аристотеля, т.-e. всѣ средніе вѣка въ ихъ отношеніи въ опытнымъ наукамъ. Онъ далъ въ сущности только указанія, а другой настоящій ученый, его современникъ Галилей, показалъ первый примѣръ дѣйствительно научной индукціи, подкрѣпивъ опытъ тѣмъ, что дѣлаетъ его точнымъ и плодотворнымъ: измѣреніемъ количествъ. Это отлично понялъ Кондорсе, восхваляя Галилея, который "основалъ первую научную школу, отбросившую всѣ средства, кромѣ опыта и вычисленія". Такимъ образомъ, великая книга природы, слишкомъ долго остававшаяся закрытой, была открыта Бэкономъ, но онъ не всегда понималъ ее (ошибокъ у него множество). Галилей первый съумѣлъ въ ней читать, такъ какъ онъ первый ясно сказалъ и доказалъ, что эта книга написана математической азбукой {Чтобы "покорить" природу, какъ этого хотѣлъ Бэконъ и заставить не служить своимъ цѣлямъ, надо прежде всего научиться измѣрять ее. Но сначала надо изобрѣсти точные инструменты, какъ, напр., мѣры и вѣсы. Безъ этихъ послѣднихъ ни Даламберъ, ни Ньютонъ ничего не откроютъ. Громадная роль научныхъ приборовъ въ дѣлѣ цивилизаціи и даже въ развитіи человѣческаго ума, была хорошо выяснена, насколько намъ извѣстно, только Г. Лакомбомъ. (Исторія разсматриваемая какъ наука). Одна изъ неоспоримыхъ заслугъ энциклопедіи та, что въ статьяхъ Дидро въ первый разъ показано громадное значеніе механическихъ изобрѣтенія.}.
Другой англичанинъ, Гоббсъ, научилъ философовъ подрывать незыблемость королевскихъ правъ, кладя въ основаніе общества и общественной власти простой договоръ, а единственной цѣлью этого договора признавая общественное благо. Какъ энциклопедисты истолковали этотъ урокъ Гоббса и какъ они передавали его своимъ современникамъ, это мы разсмотримъ подробнѣе, когда будемъ говорить о ихъ политической доктринѣ. Здѣсь, въ этомъ краткомъ обзорѣ взглядовъ англійскихъ философовъ и ихъ вліянія на французскихъ философовъ, мы хотимъ только отмѣтить мѣсто, которое занимаетъ Гоббсъ въ отношеніи къ Бэкону и къ энциклопедіи; Гоббсъ это Бэконь въ политикѣ, прочитавшій Галилея. Онъ, какъ и Бэконъ, намѣчаетъ практическую цѣль философіи. Но онъ не требуетъ отъ вся, какъ это дѣлалъ его учитель, новыхъ механическихъ изобрѣтеній, а только государственной теоріи, способной дать счастье обществу. Поразительное превосходство настоящей цивилизаціи надъ варварствомъ создано, по его мнѣнію, математической физикой. То, что Галилей сдѣлалъ для физики, онъ сдѣлаетъ для общественной науки. И вотъ онъ пишетъ De cive (1655).
Государство, во всеоружіи своего могущества, усмиритъ раздоры и войну всѣхъ противъ всѣхъ и, взамѣнъ невѣжества и ненависти, водворить всюду науку, цивилизацію и благоденствіе. Государство явится настоящимъ провидѣніемъ. Пусть къ образцовой физикѣ, задуманной Бэкономъ, но основанной Галилеемъ, прибавится такая-же точная политическая наука и тогда, наконецъ, свѣтъ счастья озаритъ человѣчество.
Наши философы также будутъ взывать къ этому государственному провидѣнію въ своихъ политическихъ доктринахъ, которыя они будутъ основывать не на традиціяхъ, признавъ ихъ безсильными, во, какъ это сдѣлалъ въ новыя времена первый Гоббсъ, только на разумѣ. Одному изъ нихъ останется только возобновить Общественный договоръ Гоббса, перемѣстивъ лишь верховную власть и передавъ въ руки всѣхъ то почти божественное всемогущество, которымъ Гоббсъ облекалъ одного, и въ свою очередь воздвигнуть, по примѣру англійскаго философа, чудовищнаго народнаго Левіафана.
Но изъ всѣхъ англійскихъ философовъ, которыхъ можно считать предками французскихъ, никто не имѣлъ на нихъ такого большого, можно сказать универсальнаго, вліянія, какъ Локкъ. Чисгая философія, религія, политика, наука о воспитаніи и наука о нравственности, во всѣхъ этихъ областяхъ сказывается его воздѣйствіе на энциклопедистовъ и можно сказать, что "мудрый Локкъ", какъ они его называли, училъ мыслить весь ХVIII вѣкъ. Не перечисляя мелочныхъ заимствованій, сдѣланныхъ энциклопедистами у англійскихъ философовъ (это есть въ нѣсколькихъ спеціальныхъ работахъ), я хочу только показать, почему они выбрали его въ руководители и почему, найдя его слишкомъ робкимъ, пошли дальше учителя.
Прежде всего ихъ привело подъ знамя Локка то, что онъ открыто объявилъ войну Декарту, а Декартъ сталъ союзникомъ католической церкви съ тѣхъ поръ, какъ послѣдняя начала покровительствовать картезьянскому спиритуализму, съ которымъ прежде боролась. По ихъ мнѣнію Локкъ, философъ опыта, написалъ подлинную исторію души, а Декартъ, химерическій метафизикъ, написалъ только ея "романъ". Дѣйствительно, они испытываютъ отвращеніе къ метафизикѣ и сводятъ ее къ тому, чѣмъ она должна быть, по словамъ Даламбера, къ тому, во что обратилъ ее и Локкъ: къ экспериментальной физикѣ души. Отыскать происхожденіе нашихъ идей, доказать, что всѣ онѣ происходятъ отъ нашихъ чувствъ, вотъ приблизительно вся ихъ философіи. Только французскіе матеріалисты логически вывели изъ сенсуализма Локка все, что въ немъ подразумѣвалось, но что Локкъ, убѣжденный авторъ "Раціональнаго христіанства", не захотѣлъ въ немъ видѣть. "Какимъ образомъ глубокій Локкъ, признавшій нелѣпость врожденныхъ идей, не видѣлъ, что это положеніе подрываетъ основы теологіи, которая всегда занимается предметами, недоступными нашимъ чувствамъ, о которыхъ, слѣдовательно, нельзя составить себѣ представленія?" { Система природы, т. I, стр. 130.}.
Въ другой области, гдѣ энциклопедисты считаются простыми подражателями Локка, французская логика, опирающаяся и освященная, такъ сказать, французскимъ великодушіемъ, значительно расширила выводы учителя. Терпимостъ, проповѣдуемая въ знаменитыхъ "Письмахъ" Локка, въ сущности ограничивается исключительно терпимостью къ англиканамъ, такъ какъ она не примѣняется ни къ католикамъ, ни къ атеистамъ. Но эту, чисто англійскую терпимость, философы распространятъ на всѣхъ, на католиковъ и протестантовъ, на евреевъ и атеистовъ, и обратятъ ее въ общечеловѣческую терпимость.
Кромѣ Бэкона и его двухъ учениковъ, Гоббса и Локка, есть еще одинъ философъ или ученый, -- тогда это значило одно и тоже, -- опять таки англичанинъ, геніальный трудъ котораго они восхваляли въ стихахъ и въ прозѣ. Я говорю о Ньютонѣ. Почему-же они стали его восторженными учениками? Потому что, въ ихъ глазахъ, великій математикъ прославился не только тѣмъ, что продолжилъ труды Коперника и Кеплера. Для нихъ его главная заслуга была въ томъ, что онъ развѣнчалъ Декарта и его "вихри", которые взяли подъ свое покровительство іезуиты, сходись въ этомъ съ нашими академіями. Долгое время, говоритъ Ле-Бо, постоянный секретарь академія надписей, "Фонтенель, этотъ воинственный и еще полный силъ старикъ, замыкался, вмѣстѣ съ другими академиками въ "вихряхъ" Декарта, какъ въ крѣпости, умно и храбро защищая ее отъ нападеніи пылкой молодежи". Но, наконецъ, молодежь побѣдила и въ 1788 г. "Элементы философіи Ньютона" Вольтера вытѣснили изъ модныхъ салоновъ "Teoрію вихрей" Фонтенеля. Ньютонъ восторжествовалъ надъ Декартомъ и послѣ нѣсколькихъ тщетныхъ стычекъ въ "Журналѣ Треву", сами іезуиты сложили оружіе.
Такимъ образомъ, англійскій "филозофизмъ" вытѣснилъ отовсюду французскую философію. Дѣйствительно, свѣтъ шелъ къ намъ съ сѣвера, и Вольтеръ только передавалъ всеобщее мнѣніе, когда писалъ Гельвецію: "Мы, французы, не такъ устроены, чтобы приходить первыми. Истины приходятъ къ намъ извнѣ. Но уже много и того, что мы ихъ воспринимаемъ". Были-ли мы, дѣйствительно, въ XVIII вѣкѣ такими жалкими подражателями, какъ это говоритъ Вольтеръ и многіе историки, повторявшіе его слова?