Тетради 89 г. служатъ отличнымъ доказательствомъ, какъ дѣйствовало непосредственное вліяніе философовъ, всѣ ихъ протесты, на общественное мнѣніе Франціи. Вѣдь вотъ къ чему въ главныхъ чертахъ сводятся всѣ требованія тетрадей: "Всѣ три сословія единогласно настаиваютъ на коренной реформѣ уголовнаго права. Отнынѣ будетъ изданъ уставъ о наказаніяхъ. Преступленія и кары за нихъ должны быть въ немъ точно опредѣлены и систематически классифицированы. Наказанія будутъ умѣренныя, соразмѣрныя проступкамъ. Провозглашается принципъ равенства передъ закономъ. Смертная казнь не будетъ такъ часто примѣняться. Отнынѣ присутствіе защитника въ уголовномъ процессѣ необходимо. Пытка и до приговора, и послѣ него, отмѣняется".
Итакъ, если виновныхъ не пытаютъ болѣе, если обвиняемый имѣетъ защитника и его дѣло разбирается при открытыхъ дверяхъ, если, наконецъ, нашъ кодексъ не кажется "составленнымъ палачомъ", какъ говорилъ Вольтеръ, то это нельзя приписывать ни просто общему улучшенію нравовъ, ни революціонному законодательству, или новому уголовному кодексу. Этимъ мы обязаны тѣмъ писателямъ, которые своими работами сдѣлали это улучшеніе возможнымъ, а этотъ кодексъ неизбѣжнымъ. Прежде всего Монтескье и энциклопедистамъ и самому великому среди нихъ -- Вольтеру. Двадцать лѣтъ былъ онъ защитникомъ, то краснорѣчивымъ и разсудительнымъ, то остроумнымъ и страстнымъ, но всегда одинаково убѣдительнымъ и всегда неутомимымъ защитникомъ всѣхъ жертвъ нелѣпаго и варварскаго законодательства, чтобы о немъ ни говорили, какія бы ни подыскивали причины, -- благородныя или нѣтъ, -- побудившія его взяться за зашиту Сирвэна, Каласа и многихъ другихъ несчастныхъ, во всякомъ случаѣ нельзя отрицать, что онъ защищалъ ихъ, когда другіе молчали. Нельзя отрицать и того, что судьи, на которыхъ онъ нападаетъ, съ удовольствіемъ колесовали бы тѣхъ, кого Вольтеръ спасъ, за кого онъ отомстилъ. Есть случаи, когда услуга, оказанная человѣкомъ, такъ велика, что всѣхъ, кто отказываетъ ему въ похвалахъ или торгуется за эти похвалы, можно заранѣе признать неправыми.
IV. Политика. Энциклопедисты и французская революція.
Указанными выше реформами энциклопедисты надѣялись способствовать счастью народовъ и индивидумовъ. Это было высшей цѣлью ихъ практической, благодѣтельной философіи. Но это счастье возможно только, если человѣчество избавится отъ двухъ удручающихъ его золъ: "отъ суевѣрія и деспотизма, которые создаютъ столько несчастныхъ на землѣ". Мы увидимъ ниже, какъ энциклопедія боролась съ суевѣріемъ. Посмотримъ теперь, какимъ способомъ хочетъ она вести войну противъ деспотизма и, вообще, каковы политическія идеи энциклопедіи.
Прежде всего надо сдѣлать одно существенное замѣчаніе: энциклопедисты только указываютъ властямъ на проекты реформъ, о которыхъ мы говоримъ, и стараются привлечь къ нимъ бдительное вниманіе властей. Они пишутъ только для того, "чтобы просвѣтить властителя и убѣдить его въ силу его религіозности и справедливости уничтожить злоупотребленія". Государство, напримѣръ, само должно улучшить положеніе бѣдныхъ классовъ: "Хорошее правительство должно главнымъ образомъ имѣть въ виду судьбу рабочихъ". Наконецъ, государство же можетъ и должно распространять тотъ свѣтъ, который пытается зажечь энциклопедія, такъ какъ только государство можетъ, по своему усмотрѣнію, "съуживать или расширять царство свѣта", и, такимъ образомъ, "ускорить или задержать счастливый переворотъ, который долженъ освободить человѣчество изъ подъ ярма предразсудковъ".
Можно даже сказать, что они возлагаютъ на обязанность идеальнаго законодателя не только сдѣлать людей счастливыми, но и добродѣтельными. По ихъ мнѣнію, добродѣтель есть въ сущности согласованіе частнаго интереса съ общимъ; Гельвецій говоритъ, что истинная мудрость законодателя "заключается въ умѣньѣ связать частные интересы съ общественными... и, при помощи наказанія и наградъ, дѣлать добродѣтель неизбѣжной". Дидро пишетъ въ томъ же духѣ: "Для законодателя добродѣтель опредѣляется такъ: привычка согласовать свои поступки съ мнѣніемъ о пользѣ общей". Наконецъ, слѣдующія слова Даламбера являются однимъ изъ самыхъ любопытныхъ образчиковъ ихъ странной маніи относить все на счетъ правительства: "Наша французская глупость и вѣтренность зависятъ гораздо больше ютъ вашего правительства, чѣмъ отъ вашего характера".
Такимъ образомъ, энциклопедисты, какъ и всѣ вокругъ нихъ, ни только допускали въ политикѣ всемогущество государства, но прямо взывали къ нему. А въ XVIII вѣкѣ государство -- это монархъ. И энциклопедія была опредѣленно монархична. Дидро и всѣ публицисты того времени думали, что "только маленькое государство, можетъ быть республикой. Въ республикѣ неизбѣжно образуются партіи, который могутъ ее раздробить и разрушить". Въ другомъ мѣстѣ мы читаемъ, послѣ очень горячей критики республики, очевидно совершенно искреннее, теоретическое восхваленье монархическаго правленія: "Только оно дало людямъ возможность пользоваться всѣмъ счастьемъ и свободой, всѣми преимуществами, которыми человѣкъ, живя въ обществѣ, можетъ. наслаждаться на землѣ".
Пустъ монархъ будетъ справедливъ и добръ, -- энциклопедисты не желаютъ ничего больше. По изъ мнѣнію, это лучшее, что можно пожелать слабому человѣчеству, неспособному руководить и управлять самимъ собой: "Единственный бальзамъ, смягчающій гнетъ вашего рабства, -- это появленіе отъ времени до времени добродѣтельнаго и просвѣщеннаго принца. Тогда несчастные на минуту забываютъ свои бѣдствія". Слѣдовательно, все зависитъ отъ личности короля. Далекіе отъ стремленія завоевать желательную свободу при помощи перемѣны формы правленія, они, по крайней мѣрѣ, въ первые годы появленія энциклопедіи, ждутъ ее только отъ милостей короля.
Ну, а въ чемъ же заключается эта свобода? Если къ чисто матеріальной свободѣ торговли и промышленности прибавить, по опредѣленію Дидро, "право дѣлать то, что разрѣшено закономъ", то есть гражданскую свободу, -- мы получивъ всю сумму вольностей, которыхъ требовала энциклопедія. Дѣйствительно, энциклопедисты, какъ и всѣ писатели того вѣка, настаиваютъ не столько на религіозной свободѣ, сколько на терпимости. Вѣротерпимость эта съ искреннимъ и горячимъ краснорѣчіемъ проповѣдуется на каждой страницѣ словаря, но въ сущности она основана на полномъ равнодушіи ко всѣмъ религіямъ. Образцомъ терпимаго монарха явится для нихъ Фридрихъ II, одинаково готовый покровительствовать всѣмъ культамъ и осмѣивать нечестивую, которую именно онъ рекомендовалъ подъ этимъ именемъ насмѣшливому генію фернейскаго патріарха. О политической свободѣ, Дидро и совсѣмъ не говоритъ въ своей статьѣ свобода. Въ этомъ отношеніи онъ истинный сынъ своего времени; ему нельзя ставить въ упрекъ это упущенье, но и нельзя также относить на его счетъ тѣ политическія требованія, которыя такъ часто, но неосновательно, приписывали ему и его друзьямъ. "Свобода", -- говорить Даламберъ, -- есть благо, созданное не для народа. Народъ это ребенокъ; если его оставить итти одного, онъ падаетъ и ушибается, а когда встанетъ, бьетъ свою наставницу".
Энциклопедисты не имѣли также правильнаго представленія о томъ, что мы теперь называемъ свободой прессы. Можно даже, не клевеща на нихъ, сказать, что они могли бы понять и признать эту свободу, только еслибы она составляла ихъ исключительную привилегію. Въ своихъ жестокихъ нападкахъ на противниковъ они постоянно обращаютъ на нихъ бдительное вниманіи правительства и осыпаютъ ихъ печатными доносами. Мало того, они и вообще никогда не просили объ уничтоженіи цензуры. Они желали только, чтобъ изъ позволили выбирать цензоровъ, благосклонныхъ къ нимъ и страшныхъ ихъ врагамъ. "Никто больше меня, -- восклицаетъ Дидро, -- не преклоняется передъ авторитетомъ закона, направленнаго противъ опасныхъ сочинителей". И это совсѣмъ не ораторскій пріемъ. Онъ говоритъ o "скандалѣ", вызванномъ "Провинціальными письмами" Паскаля, который, въ данномъ случаѣ, является для Дидро опаснымъ сочинителемъ. Онъ виновенъ въ томъ, что популяризировалъ книги казуистовъ, безобидно дремавшихъ во мракѣ библіотекъ. Эта даже не одна изъ тѣхъ, ничего же значащихъ вспышекъ, за которыя такъ щедръ Дидро, это приложеніе дорогой ему теоріи, что не всякую истину можно сказать народу. Онъ хотѣлъ бы, чтобы разрѣшили печатать "что угодно на языкѣ ученыхъ, преслѣдуя, конечно, переводчиковъ съ этого языка... но запретили вредныя писанія на вульгарномъ языкѣ".