Энциклопедисты такъ далеки отъ желанія уничтожить цензуру, что чувствуютъ себя очень польщенными, когда ихъ другъ, полицейскій комиссаръ Сартинъ, назначаетъ ихъ самихъ цензорами. Дидро соглашается быть цензоромъ комедіи Палиссо "Сатирикъ" и вотъ каково его заключеніе: "Я не могу давать вамъ совѣтовъ, но по моему вы поступите вполнѣ разумно, если отнимете возможность сказать, что два раза (первый разъ въ Философахъ Палиссо) съ вашего позволенія были публично оскорблены ваши сограждане, пользующіеся уваженіемъ во всей Европѣ. Нельзя допустить, чтобы шалуны {Игра словъ: polisson -- значитъ шалуны.} пятнали лучшую изъ магистратуръ. Несправедливо, если отнесетъ потомство на васъ хоть часть вины, которая всецѣло должна падать на нихъ. Зачѣмъ позволять имъ пріобщать васъ къ ихъ проступкамъ?"
Итакъ, энциклопедисты ни только не республиканцы, -- это не могло бы удивлять насъ во французахъ XVIII вѣка, -- они даже и не либералы. Они еще не знаютъ, что такое свобода, такъ какъ хотятъ ее только для себя. Въ концѣ концовъ для нихъ (какъ и для многихъ французовъ всѣхъ временъ) свобода нераздѣлима съ обладаньемъ властью. Ихъ политическая доктрина такъ же элементарна, какъ и ихъ психологія. Какъ въ области морали Дидро видитъ только "злыхъ и добрыхъ", такъ и въ обществѣ они видитъ только сильныхъ и слабыхъ. "Всегда исполняется вѣчный законъ, по которому слабый дѣлается добычей сильнаго". Надо стать сильнымъ, или по крайней мѣрѣ другомъ сильныхъ, и тогда можно предписывать слабымъ законы. "Сплотитесь", постоянно проповѣдуетъ имъ Вольтеръ. Онъ не прибавляетъ: и вы дадите возможность свободѣ одержать побѣду, но говоритъ -- "и тогда вы будете господами". Пусть король обладаетъ и силой, и властью, только бы онъ былъ, прежде всего, королемъ философовъ. Но тогда, что же такое этотъ деспотизмъ, противъ котораго они постоянно и ожесточенно ораторствуютъ? Это анонимный деспотизмъ, такой же неопредѣленный, какъ тотъ восточный деспотизмъ, который Монтескье находилъ въ мало извѣстныхъ странахъ, то въ Испаганѣ, то въ Константинополѣ, и смутную идею о которомъ онъ почерпнулъ изъ разсказовъ Тавернье и де-Шардэне. И Гриммь имѣлъ полное право сказать въ 1764 г., что "призракъ деспотизма также мало извѣстенъ, какъ и химера свободы". Вѣчно твердить, какъ это дѣлаетъ Дидро въ энциклопедіи, что "тираны -- это язвы человѣчества", значитъ пугать словами и расточать школьное краснорѣчіе противъ Силлы и Октанія. Или же, какъ прямо говоритъ Гриммъ въ знаменитой философской проповѣди, произнесенной имъ въ 1770 г. у барона Гольбаха, это значить, "безъ конца пережевывать громкія слова", не причиняющія никакого вреда тиранамъ, но вызывающія рукоплесканія ихъ безвредныхъ враговъ. Въ сущности философы отлично могли поладить съ абсолютнымъ монархомъ, -- ихъ искренній энтузіазмъ передъ Фридрихомъ и Екатериной подтвердили это.. Они желаютъ только, чтобъ монархъ этотъ былъ другомъ просвѣщенія, т.-е. энциклопедій, и врагомъ не только лицемѣрныхъ патеровъ, но, -- если вѣрить ихъ же словамъ, -- и философовъ, не принадлежащихъ къ энциклопедіи. Развѣ они не нашли страннымъ, что фарсъ Палиссо, ("Философы") былъ поставленъ съ вѣдома правительства, что полицій позволила играть такую жестокую сатиру? И развѣ Дидро не говоритъ о философіи, которую не одобряетъ (Спинозизмѣ): "такую чудовищную доктрину слѣдуетъ не разбирать въ школѣ, а карать въ судѣ".
Слѣдовательно, энциклопедисты, по крайней мѣрѣ до извѣстнаго времени, которое мы укажемъ, имѣли полное право протестовать, когда ихъ коварно объявляли врагами существующей власти. Въ своей прославленной академической рѣчи Помпиньякъ говоритъ, что ихъ надменная философія одинаково нападаетъ и на тронъ, и на "алтарь".. Моро въ своихъ "Какуакахъ" утверждаетъ, что философское направленіе "стремится уменьшить авторитетъ короля и его министровъ". Но развѣ Дидро не доказываетъ, напротивъ, что "слишкомъ ограниченная власть монарха была бы недостаткомъ правленія". Относительно парламентовъ тотъ же Дидро пишетъ въ брошюркѣ, которая не предназначалась дли печати и, слѣдовательно, выражала его настоящее мнѣніе: "Я думаю, что никогда не надо собирать сословныхъ представителей, если можно обойтись безъ этого, никогда не вмѣшивать ихъ въ дѣла, некасающіяся непосредственно ихъ". По его мнѣнію, независимость философа не можетъ быть опасной: "Она не касается авторитета правительства; она не стремится уничтожить всякую субординацію". А именно субординація и поддерживаетъ общественную связь.
Энциклопедисты, главнымъ образомъ, потому недовольны Людовикомъ XV, что онъ не цѣнитъ ихъ философію и не любитъ ихъ самихъ. Если бы онъ вздувалъ покровительствомъ энциклопедіи, энциклопедисты стали бы безмѣрно восхищать его, какъ они восхищали берлинскаго Марка-Аврелія и Сѣверную Семирамиду. А эти оба монарха отнюдь не были добродѣтельнѣе Людовика XV, но зато гораздо деспотичнѣе его. Итакъ, не только для Вольтера, но и для Дидро и для всѣхъ другахъ энциклопедистовъ, просвѣщенный деспотизмъ быль идеаломъ хорошаго правленія. Идеалъ этотъ, конечно, не былъ особенно возвышенъ, но, повидимому, онъ былъ единственный доступнымъ французамъ той эпохи. Откуда они могли звать, что такое свобода и свободное правительство, если, начиная съ Ришелье, исторія Франціи учила французовъ только пассивной покорности королю, повелителю и опекуну всего народа? н что же видѣли они вокругъ себя? Повелѣвавшаго короля, повинующихся подданныхъ и ни одного учрежденія ни политическаго, ни религіознаго, которое могло бы противиться волѣ. короля въ качествѣ безкорыстнаго представителя народа и достойнаго выразителя воли націи. Извѣстны знаменитыя слова Монтескье о трехъ сословіяхъ (духовенство, дворянство и чиновники), у которыхъ общаго было только полное взаимное презрѣніе, такъ какъ каждое сословіе принимало близко къ сердцу только интересы касты и ничуть не заботилось объ обществѣ. Дворянство "сочло бы низостью дѣлить власть съ народомъ"; оно дорожило только своими привиллегіями. Духовенство только отстаиваетъ свои несмѣтныя богатства и не думаетъ о толпѣ. убогихъ деревенскихъ священниковъ. Парламентъ тоже заботится только о своихъ прерогативахъ. Хотя онъ и поддерживалъ въ королевствѣ недовольство и оппозицію, которыя все-таки лучше молчаливой покорности и политическаго равнодушія, но всѣ его требованія вызваны исключительно сословнымъ духомъ, и въ парламентѣ, какъ и въ другихъ учрежденіяхъ, не слышно біенія сердца народнаго.
Такимъ образомъ даже философы реформаторы не могутъ сдѣлать ничего другого, какъ обратиться къ королю, -- въ то время онъ одинъ является представителемъ и воплощеніемъ всей Франціи. Такъ и поступаетъ философія, когда она въ лицѣ Тюрго находится у власти. Прочитайте секретный докладъ этого министра Людовику XVI: "Нація есть общество, состоящее изъ различныхъ, плохо сплоченныхъ, сословій и изъ народа, почти не связаннаго между собой. Нигдѣ не видно общихъ интересовъ. Среди этой непрестанной борьбы вождѣленій и посягательствъ ваше величество вынуждено рѣшать все самолично. Безъ вашихъ особыхъ приказаній никто не хочетъ содѣйствовать общественному благу".
Конечно, Англія давала энциклопедистамъ другіе примѣры, тамъ они видѣла иную картину: картину свободной страны, измѣнявшейся мало-по-мало, не прибѣгая въ моменты отчаянія къ королевской власти, какъ во Фравиди, а просто въ силу свободнаго развитія учрежденій. Но кто же въ XVIII вѣкѣ понималъ значеніе англійскихъ учрежденій? "Министры моего времени, -- говоритъ Монтескьё, -- знали Англію, какъ знаетъ ее шестимѣсячной ребенокъ". Даже послѣ Монтескьё и его знаменитой немного поверхностной теоріи равновѣсія властей, философы, рабы своего воспитанія и классическихъ предразсудковъ, не могли понять самой сущности англійскихъ учрежденій. Никто изъ нихъ не видѣлъ, что политическая свобода -- душа всѣхъ этихъ учрежденій, такъ какъ въ ней основа и гарантія всякой другой свободы, напримѣръ, свободы мысли и религіи, которой такъ восхищался Вольтеръ. Но даже для самого Гольбаха, политика-теоретика партіи, англійская свобода -- это своеволіе, такъ какъ "безнаказанно тревожить покой гражданъ, оскорблять монарха, клеветать на министровъ, печатать пасквили, -- еще не значитъ быть свободнымъ". Къ тому же философы не знали даже основныхъ положеній англійской конституція. Напримѣръ, въ Грендвали Дидро задаетъ сотню вопросовъ отцу Гупу (Ноор) относительно англійскаго парламента, и все, что сообщаетъ англичанинъ, кажется ему и новымъ, и прекраснымъ.
Наконецъ, если они плохо знали исторію Англіи, за то они слишкомъ хорошо, слишкомъ исключительно, знали римскую исторію и еще въ школѣ научились черезчуръ восхищаться ею: А эта исторія не могла сдѣлать изъ нихъ гражданъ, такъ какъ всѣ римскія учрежденія клонились къ всеобщему подчиненію государству; они были созданы не ради свободы людей, но ради ихъ подчиненія.
Въ общемъ, не только въ силу робости мысли, во главное, благодаря роковому ходу исторіи Франціи и образованія, исключительно направленнаго на римское право и римскую литературу, философы вопреки всѣмъ политическимъ разглагольствованіямъ и спорамъ, были хотя и недовольными, но отнюдь не мятежными подданными абсолютнаго монарха. Они никогда серьезно не мечтали быть гражданами свободной республики, хотя часто употребляли эти слова, не имѣвшія для нихъ опредѣленнаго смысла.
Настоящими революціонерами относительно монархіи были, съ начала XVIII вѣка, не философы, но члены парламента. Дѣйствительно, къ чему вели коварныя заявленія парламента о злоупотребленіяхъ въ порядкѣ управленія, какъ не къ тому, чтобы мало-по-малу отобрать отъ короля законодательную власть и такимъ образомъ совершитъ переворотъ въ конституціи, или по крайней мѣрѣ въ конституціонныхъ традиціяхъ королевства. Въ то время это было два равнозначущихъ понятія. Если имъ это удастся, правительство Франціи будетъ измѣнено въ корнѣ. Не король, но парламентъ будетъ предписывать законы. Словомъ, они произвели бы въ государствѣ настоящій переворотъ. Послушайте, что говоритъ въ 1763 г. Барбье, когда кончается срокъ его "Журналу" и онъ заканчиваетъ пожеланіемъ побѣды членамъ парламента: "Если удастся уменьшить власть парламентовъ и ихъ мнимыхъ нравъ, то дли деспотизма не будетъ никакихъ преградъ. Напротивъ, если парламенты соединятся, чтобы дружными усиліями противодѣйствовать ему, то изъ этого послѣдуетъ общая государственная революція". Напротивъ, побѣда философовъ не уменьшила бы, а скорѣе усилила бы королевскую власть. Они не стремятся ни принимать участіе въ управленіи, ни даже контролировать его, мы видѣли, что они и не думали завоевывать политическую свободу. Они хотятъ только смягченія феодальныхъ правъ, варварскихъ и устарѣлыхъ, равенства передъ закономъ и налогами, свободы для ихъ личности и терпимости къ ихъ писаніямъ {"Я думаю, -- пишетъ Даламберъ Фридриху, -- что форма правленія не имѣетъ значенія, если правительство справедливо и всѣ граждане имѣютъ равное право на его покровительство и равно подчинены законамъ".}. Изъ старой пословицы, въ которой выражается всѣ исторія старой Франціи: "одна вѣра, одинъ законъ, одинъ король", -- они хотятъ вычеркнуть только первое слово. Но они требуютъ, чтобы для всѣхъ былъ одинъ законъ и чтобы его въ противность желанію;парламента, устанавливалъ, какъ въ старину, король. Повидимому, энциклопедисты были вѣрнѣйшими союзниками королевской власти, при условіи, чтобы она могла ими пользоваться. Если предположить, что революція не была неизбѣжна, то пожалуй ее можно было бы предотвратить союзомъ между королемъ и философами. Людовикъ XV, а, можетъ быть, и Людовикъ XVI могли бы, пожалуй, спасти монархію, будь у нихъ меньше предразсудковъ и достаточно находчивости, чтобы смѣло объявить себя королями-философовъ, этихъ королей общественнаго мнѣнія. Въ обмѣнъ за какія-нибудь милости, которыя, не причиняя серьезнаго ущерба королевской власти, придали бы ей еще новый престижъ, философы укрѣпляли и обогащали бы эту власть, помогая ей унижать ея опасныхъ опекуновъ: парламенты и духовенство. Что касается парламентовъ, достаточно вспомнить ненависть и сарказмы Вольтера противъ этихъ "мятежныхъ буржуа, этихъ Бузирисъ въ тогахъ", которые осудили Каласа и преслѣдовали философовъ. Извѣстно. что министры философы, Тюрго и Неккеръ враждебно относились къ вмѣшательству членовъ парламентовъ, а тѣ, въ свою очередь, жаловались на "министерскій деспотизмъ". И энциклопедисты не дали бы королю сложить свою корону къ ногамъ парламентовъ, какъ говорилъ Людовикъ XV.
Извѣстно отношеніе энциклопедистовъ къ духовенству, и то, что они одинаково не любили "фанатизмъ патеровъ и свирѣпость парламентовъ". Я не хочу сказать, что короли должны были сдѣлаться орудіемъ ихъ ненависти противъ католичества. Я только указываю на то, что благодаря своимъ несмѣтнымъ богатствамъ и полному подчиненію не королю Франціи, а главѣ церкви, духовенство присвоило себѣ независимость, начинавшую тревожить королевскую власть. Это стало очевиднымъ, когда правительство рѣшило поразить іезуитовъ: ясно было, что оно боялось ихъ. А философы, между тѣмъ, настаивали чтобы духовенство участвовало въ государственныхъ тяготахъ не только безденежными дарами. Они твердили на всѣ лады, что духовная власть должна повиноваться свѣтской, или, вѣрнѣе, что въ государствѣ не могутъ существовать двѣ соперничающія между собой власти. Такимъ образомъ философы трудились надъ тѣмъ, чтобы расширить и укрѣпить королевскую власть. "Я готовъ сказать каждому государю: имѣйте въ своемъ распоряженіи многочисленную армію и вы сведете на положеніе простыхъ гражданъ этихъ людей, опирающихся на небесное право, которые все время противупоставляютъ вашему авторитету свои химерическія прерогативы. Вы вернете себѣ все, что они присвоили благодаря недомыслію вашихъ предшественниковъ. Вы вернете своимъ несчастнымъ подданнымъ богатства, которыми полны руки этихъ опасныхъ бездѣльниковъ. Вы удвоите ваши доходы, не увеличивая налоговъ. Вы укажете ихъ надменнымъ начальникамъ ихъ настоящее мѣсто. Вы будете жить въ изобиліи и мирѣ, и будете царствовать, и совершать великіе дѣла" {Дидро.}.