Поддержка, которую короли нашли бы у философовъ, хотя и чисто моральная, была бы очень могущественной, опираясь на всесильное тогда общественное мнѣніе. Дѣйствительно, если парламенты осмѣлились декретировать уничтоженье іезуитскаго ордена, то они сдѣлали это, сознавая, что ихъ поддерживаетъ, даже толкаетъ, общественное мнѣніе, возбужденное и направленное философами. Это отмѣтилъ и Даламберъ въ своемъ "Разрушеніи іезуитскаго ордена". "Когда парламенты стали нападать на орденъ, они встрѣтили всеобщее сочувствіе. Въ сущности приговоръ противъ іезуитовъ, устами магистратовъ, произнесла философія.
Что касается вполнѣ реальной опасности, которую представляеть для неограниченной монархіи распространенье независимой и разумной философіи, то эту опасность можно было предотвратить. Для короля всегда вѣрнѣе дать своимъ подданнымъ извѣстную свободу слова, чѣмъ осуждать ихъ на молчаніе; иначе они когда-нибудь нарушать его призывомъ къ мятежу (какъ это и сдѣлали въ концѣ концовъ Гольбахи и Рейвали). Кромѣ того, ловкому правителю не трудно ввести въ должныя границы философовъ, если они, по его мнѣнію, слишкомъ эмансипируются. Онъ можетъ во время сказать имъ, какъ это сдѣлалъ любимый король энциклопедистовъ: "Люди всегда злоупотребляютъ свободой, -- нельзя не подвергать цензурѣ ихъ произведенія, особенно, когда это пасквили, написанный противъ правительства". Или, еще лучше, онъ предоставилъ бы имъ разговаривать, управляя по своему, какъ это дѣлали Фридрихъ и Екатерина. Первый привлекалъ къ себѣ худшихъ враговъ философіи, іезуитовъ ("въ политикѣ другія правила, чѣмъ въ метафизикѣ"). Вторая любезно выслушивала красивыя тирады Дидро, а въ заключеніе говорила на ухо Гримму: "Все это вамъ идетъ какъ коровѣ сѣдло". {Если деспотъ уменъ онъ позволяетъ философамъ болтать. Если онъ любитъ краснорѣчіе, онъ находить ихъ болтовню прекрасной". Гриммъ.}.
Токвиль думалъ, что ловкій и могущественный правитель могъ бы предотвратить революцію. И если бы у правителя хватило ловкости управлять при помощи энциклопедистовъ общественнымъ мнѣніемъ, то отъ этого онъ сталъ бы еще могущественнѣе. Энциклопедисты были бы его естественными союзниками въ борьбѣ противъ тѣхъ, кого они прежде рѣшительно называли "дароносицами" и о комъ Даламберь говорилъ, что "они заключили между собой оборонительную и наступательную силу, чтобы противиться королевскому авторитету". Итакъ, съ какой точки зрѣнія ни посмотрѣть на дѣло, мы одинаково приходимъ къ выводу, что старую монархію могъ снасти только король-философъ, если, конечно, ее вообще можно было спасти {Въ 1800 г. Редереръ писалъ: "Если бы Людовикъ ХѴІ подражалъ Фридриху и сталъ во главѣ философовъ, онъ царствовалъ бы и до сихъ поръ".}.
А между тѣмъ, когда говорятъ о философахъ, ихъ всегда осуждаютъ или хвалятъ за то, что они своими писаньями ускорили французскую революцію. Насколько-же они заслужили эти обвиненія или похвалы? Или, быть можетъ, изъ числа различныхъ причинъ революціи, слѣдуетъ исключить философію XVIII вѣка? Этого я не желалъ доказать. Я хотѣлъ только сказать, что относительно вліянія философовъ на революцію, установить которое дѣйствительно довольно трудно, -- надо сдѣлать нѣсколько существенныхъ замѣчаній. Надо прежде всего пронести грань между эпохами, а, слѣдовательно, и между идеями, о которыхъ говорятъ. Никогда идеи не развивались такъ быстро, какъ въ ХVIII вѣкѣ и, пожалуй, ни въ одинъ историческій періодъ не приходится такъ точно обозначать время возникновенія того или другого взгляда.
Во вторыхъ, не надо забывать, что доктрины философовъ привесть къ совершенно непредвидѣннымъ для нихъ послѣдствіямъ. Они, понятно, съ отвращеніемъ отвергли бы эти послѣдствія, если бы могли предугадать, но тѣмъ не менѣе они отвѣтственны за нихъ, поскольку вообще ученый отвѣтственъ за своихъ истинныхъ учениковъ, то есть на тѣхъ, которые сдѣлали изъ его доктринъ всѣ логическіе выводы.
Наконецъ, остается обсудитъ третій вопросъ, самый общій и въ то же время самый трудный: опредѣлить роль идей, -- если онѣ играютъ какую-нибудь роль въ народныхъ возстаніяхъ, а слѣдовательно и долю вліянія теорій энциклопедистовъ въ великомъ движеніи 1889 г.-- Все это трудные вопросы и ихъ надо раздѣлить, чтобы лучше понять, если не рѣшить.
Итакъ, попытаемся прежде всего установить, если можно сказать, хронологію растущей смѣлости новаторовъ ХѴІІІ вѣка. Въ движеніи идей такъ-же, какъ въ эволюціи природы, рядомъ съ прогрессомъ непрерывнымъ и потому неуловимымъ, бываютъ бурные переломы, сильные толчки, время которыхъ можно точно опредѣлить. Такъ въ ХѴІІІ вѣкѣ есть два такихъ рѣшающихъ момента, когда идеи устремляются впередъ по новой дорогѣ. Первый изъ этихъ поворотовъ мы отмѣтили и подчеркнули выше, такъ какъ онъ начинается съ появленія энциклопедіи. Это было послѣ Аахенскаго мира (1798 г.), постыднаго мира, торопливо заключеннаго Людовикомъ XV, "чтобы свободнѣе предаваться наслажденіямъ, негодованіе было всеобщимъ" {Каррэ. "Франція при Людоникѣ ХѴ".}. И сочувствіе общества, которое въ первой половинѣ вѣка принадлежало парламентамъ и янсенистамъ, перешло къ философамъ. Что же могли эти послѣдніе предложить новаго все болѣе и болѣе безпокойнымъ и недовольнымъ умамъ? Двѣ совершенно различныя вещи, которыя никакъ не могли проповѣдывать народу ни янсенисты, ни члены парламентовъ: ненависть къ духовенству и общественныя реформы. Какова была эта ненависть энциклопедистовъ къ духовенству, мы разскажемъ ниже. Въ предыдущихъ главахъ говорилось о ихъ взглядахъ на соціальныя реформы. Они, мало-по-малу, развивали свои новаторскія идеи, и ихъ смѣлость росла отъ перваго тома энциклопедіи до послѣдняго, то есть отъ 1751 г.-- 1764 г. За эти 13 лѣтъ они были выразителями общественнаго мнѣнія, но выразителями своеобразными, такъ какъ они съ непривычной точностью опредѣляли стремленія большинства, до сихъ поръ смутныя и нерѣшительныя. Этимъ и объясняется ихъ быстрая популярность. Надо вспомнить состояніе умовъ въ эпоху, когда появилась энциклопедія. Недовольство было всеобщимъ и свободно выражалось "на гуляньяхъ и въ кофейняхъ". Но оно выражалось, или вѣрнѣе испарялось, въ угрозахъ слишконъ неопредѣленныхъ, въ мечтахъ слишкомъ химерическихъ и потому неопасныхъ: "Всѣ болтаютъ противъ правительства" -- пишетъ Даржансонъ. И это уже значительный прогрессъ: раньше, когда народъ страдалъ, онъ винилъ въ этомъ рокъ, несчастную судьбу, а теперь онъ уже проклинаетъ общественный строй и думаетъ, какъ бы измѣнить его. Но какихъ же измѣненій, какихъ реформъ требуетъ онъ? Народъ и самъ этого хорошенько не знаеть, и Даржансонъ, желая дать намъ печальную картину всеобщаго безпокойства, говоритъ: "начинаютъ раздумывать о республиканскомъ правленіи". А говорить о республикѣ въ 1750 г., конечно, значило выражать свое недовольство самымъ недвусмысленнымъ, но далеко не самымъ опаснымъ для королевской власти способомъ. Еще наканунѣ революціи, въ 1787 г., по мнѣнію очень проницательныхъ людей, вродѣ Сенакъ де-Мельянъ, эта власть "покоилась на незыблемомъ фундаментѣ". Дѣйствительно, народъ, даже послѣ Людовика XV, сохранялъ глубокую приверженность къ королевской власти. Еще въ 1789 г. третье сословіе, по словамъ г-жи де-Огаль, "желало связать себя съ короной". Надо-ли еще приводить свидѣтельство Мунье: "Всѣ разбирали и высмѣивали ошибки администраціи; но еще въ 1787 г. никто не думалъ о средствахъ перемѣнить правленіе". Что было дѣйствительно опасно, если не для правительства, то вообще для всего строя, который неопредѣленно обвиняли во всѣхъ неурядицахъ, -- это ясно показать, чѣмъ этотъ строй былъ плохъ, перечислить и выяснить всѣ его недостатки и указать отъ нихъ лекарства. Это и дѣлала энциклопедія.
Въ то время страдали и нетерпѣливо ждали избавленія не столько отъ деспотизма, сколько отъ потерявшихъ всякій смыслъ соціальныхъ неравенствъ. Деспотизмъ самъ по себѣ, стѣсненный и связанный общественнымъ мнѣніемъ, скорѣе раздражалъ, чѣмъ дѣйствительно тяготилъ. Соціальныя же неравенства постоянно давали себя чувствовать. Съ одной стороны дворяне, эти "безполезные болваны>, какъ ихъ называлъ Вольтеръ, не могли уже въ оправданіе своихъ привилегій указывать на свои заслуги передъ страной. Съ другой -- буржуа, богатые и образованные, сознавали себя достойными занимать всѣ должности, по прежнему недоступныя для нихъ. Пусть-же будутъ уничтожены привилегіи, пусть всѣ поприща будутъ открыты таланту, вотъ двойное желаніе буржуазіи XVIII вѣка. И энциклопедисты выяснятъ законность этого желанія, подчеркнутъ его, сдѣлаютъ его болѣе настойчивымъ и властнымъ и, кромѣ того, укажутъ способы, какъ принести его въ исполненіе.
Имъ нетрудно доказать, что требованія буржуазіи вполнѣ законны, то есть, что для разума привилегіи дворянства недѣйствительны. Стоитъ только вспомнить, напримѣръ, что не всѣ дворяне идутъ на войну, что милиція наполняется разночинцами. Кромѣ того, дворяне, которые на войнѣ "оказали отличныя заслуги отечеству, должны быть вознаграждены почестями, но не привилегіями". Такимъ образомъ, отвергнутое разумомъ соціальное неравенство обращается въ прямую несправедливость, тѣмъ болѣе оскорбительную, что свѣтъ, пролитый энциклопедіей, освѣтивъ людей, усилилъ ихъ гордость и ревнивое отношеніе къ тому, что они начинаютъ называть своими правами. "Въ 1750 г., -- говоритъ Токвиль, -- нація желала не столько нравъ, сколько реформъ". Благодаря энциклопедистамъ, все больше выясняется, что эти реформы и составляютъ настоящія права; философія же учитъ требовать ихъ во имя разума и справедливости. Феодальные замки еще щетинились въ провинціи, дворяне прибавляли свои частные налоги къ правительственнымъ и тѣмъ окончательно разоряли крестьянина, или-же вѣшали его по приговору своихъ исключительныхъ судовъ. Въ это-то время энциклопедисты возстали противъ всѣхъ этихъ отжившихъ преимуществъ, показали насколько они не соотвѣтствуютъ подлиннымъ заслугамъ привилегированныхъ классовъ и во имя естественнаго права, которое и старѣе, и выше произвольнаго человѣческаго законодательства, требовали для всѣхъ гражданъ равенства и въ налогахъ, и въ правосудіи.
Рядомъ съ уничтоженіемъ старинныхъ привилегій, по крайней мѣрѣ, самыхъ гнусныхъ, энциклопедисты настаивали и на второй реформѣ, которой жаждала вся страна: на допущеніе каждаго къ общественной службѣ. Такъ какъ, если съ одной стороны помѣщики терзали провинцію, то другая еще болѣе значительная часть дворянства, окруживъ тронъ, захватила въ свои руки всѣ государственныя должности, и по своему распоряжалась и арміей и флотомъ. "Развѣ, говоритъ Мерсье, -- дворянство лучше служитъ арміи, чѣмъ наши отважные солдаты, дѣти народа, не хуже дворянъ, повинующіеся голосу чести. "Развѣ гренадеръ, который, приставивъ свой штыкъ къ стѣнѣ, лѣзетъ на приступъ, не достаточно благородно служитъ? Съ тѣхъ поръ, какъ свѣтъ образованія одинаково просвѣщаетъ всѣхъ людей, они одинаково способны служить отечеству".