Все это справедливыя жалобы, но правительство пренебрежительно отвергало ихъ. Какъ разъ тогда, когда, благодаря образованію, буржуа стали такъ же способны, какъ и дворяне, къ занятію общественныхъ должностей, ихъ стали особенно упорно устранять отъ нихъ. Токвиль говоритъ: "Разночинцу легче было сдѣлаться офицеромъ при Людовикѣ XIV, чѣмъ при Людовикѣ ХѴ".

Съ тѣхъ поръ, какъ крестьяне стали собственниками, феодальныя привилегіи кажутся имъ стѣснительными. Точно также и недопущеніе на государственную службу стало больше задѣвать вполнѣ законное самолюбіе буржуа съ тѣхъ поръ, какъ они и по состоянію, и по талантамъ сравнялись съ дворянами. Извѣстно, что одной изъ причинъ, а по словамъ Редерера, "одной изъ главныхъ причинъ, вызвавшихъ революцію, было оскорбленное самолюбіе" и нетерпѣливое желаніе открыть себѣ доступъ въ магистратуру, на высшія гражданскія и военныя должности, словомъ, проникнутъ въ тѣ ряды, "куда давало дорогу только рожденіе".

Въ этомъ послѣднемъ пунктѣ энциклопедисты тѣмъ настойчивѣе и краснорѣчивѣе, что, защищая дѣло буржуазіи, они, главнымъ образомъ, защищаютъ самихъ себя. Дѣйствительно, если отнынѣ должности будутъ раздаваться наиболѣе способнымъ, наиболѣе просвѣщеннымъ, то тѣ, кто распространяетъ просвѣщенье, конечно, больше всего заслуживаютъ ихъ.

Энциклопедисты стремятся собственно не замѣнить аристократію рода аристократіей таланта, а только дополнить ее. Не уничтожить дворянъ, а только отвести имъ мѣсто послѣ ученыхъ. "Если таланты должны оказывать внѣшнее почтеніе титулу, то и титулъ долженъ оказывать таланту другое, болѣе серьезное почтеніе", говоритъ Даламберъ въ своихъ "Очеркахъ о писателяхъ". Дидро предлагаетъ, чтобы мѣста давались за заслуги. Для этого "нужно раздавать ихъ по конкурсу", а такъ какъ при монархѣ просвѣщенномъ въ такомъ конкурсѣ непремѣнно первыми будутъ философы, то управленіе будетъ, наконецъ, довѣрено, какъ оно и должно быть, привилегированнымъ не по рожденію, а по уму.

Относительно этого пункта не надо заблуждаться: философы просили для народа только гражданскаго равенства;-- всякое другое казалось имъ неразумнымъ и химерическимъ. "Граждане равны, но не въ метафизическомъ смыслѣ, отрицающемъ богатства, почести и условія, а въ нравственномъ; нравственное равенство заключается въ тонъ, что законы равно покровительствуютъ и равно обязываютъ всѣхъ гражданъ" {Даламберъ.}. Гриммъ, который долженъ былъ знать настоящія мысли своего друга по этому вопросу, писалъ: "философъ Дидро никогда ничего не писалъ о равенствѣ состояній".

Я сужу о философахъ не по этимъ отдѣльнымъ фразамъ. Все, что мы знаемъ не только о ихъ политическихъ воззрѣніяхъ, но, что въ данномъ случаѣ еще важнѣе, о ихъ характерѣ, привычкахъ и вкусахъ, даетъ намъ право утверждать, что въ сущности они были настоящими аристократами.

Это сказывается даже въ ихъ образѣ жизни: руководитель Энциклопедіи живетъ или въ Шевретѣ у М. Дэпиней, или въ Грандвали у барона Гольбаха и, какъ извѣстно, смакуетъ съ удовольствіемъ роскошные, сытные обѣды этого "метрдотеля философовъ"; Что касается Даламбера, котораго современники, да и многіе теперешніе критики, считаютъ гордымъ нищимъ, то онъ, какъ и другіе философы, былъ пенсіонеромъ прусскаго короля. Если подсчитать всѣ пенсіи, которыя онъ имѣлъ, то окажется, что бѣднякъ получалъ на кругъ не меньше 12.000 ливровъ въ годъ. Въ общемъ, философы не были неудачниками "на жизненномъ пиру", какъ говорилъ ихъ врагъ Жильберъ. Хотя отлично звали, что на этомъ пиру не для всѣхъ найдется мѣсто. Кромѣ того, они были аристократами въ силу очень естественнаго, хоть и невеликодушнаго презрѣнія ученыхъ и философовъ къ невѣжественной, неразвитой толпѣ. Какъ ученые, они очень дорожили общественнымъ спокойствіемъ и безопасностью, которыя даютъ возможность безпрепятственно предаваться любимымъ занятіямъ; а постоянныя волненія бурной демократіи уничтожили бы все это. Они повторяли вмѣстѣ съ Вольтеромъ, что "когда червь принимается разсуждать, все потеряно". Посмотрите также, какія горячія похвалы расточаетъ Дидро Гоббсу за то, что тотъ осуждаетъ мятежный духъ, проповѣдуетъ покорность властямъ. "Кто изъ насъ, -- прибавляетъ онъ, -- не знаетъ, что нѣтъ философіи, если нѣтъ спокойствія, нѣтъ спокойствія, если нѣтъ мира, нѣтъ мира, если нѣтъ повиновенія внутри и довѣрія извнѣ.

Наконецъ, они были прежде всего философами и принимали во вниманіе только разумъ. Какъ же могли они уважать народъ, который знаетъ только обычай, этотъ разумъ глупцовъ? Оттого энциклопедисты всегда говорятъ о народѣ пренебрежительно: "Распространеніе просвѣщенія ограничено; оно не достигаетъ предмѣстья, тамъ народъ слишкомъ глупъ. Количество черни почти никогда не мѣняется. Толпа невѣжественна и тупа". Такъ говорить сынъ ножевщика изъ Лагира: Что же будетъ, если мы предоставимъ слово Фернейскому графу? "Оставимъ нечестивую лакеямъ и служанкамъ". Сами они, эти "посвященные" также какъ и Вольтеръ, отказываются разсуждать, какъ портные или прачки. Когда они "разрушатъ власть педантовъ", они сами наслѣдуютъ ихъ авторитетъ и ихъ положеніе. "Первыя мѣста -- предсказываетъ имъ Вольтеръ, -- будутъ когда-нибудь заняты философами". Знаете, почему въ энциклопедіи такъ восхваляютъ китайцевъ? Токвиль отвѣтить на этотъ вопросъ, такъ какъ онъ отлично понялъ и выразилъ общественный идеалъ философовъ: "Ихъ трогаетъ и восхищаетъ картина страны, гдѣ монархъ абсолютный, но свободный отъ предразсудковъ, разъ въ годъ своими руками пашетъ землю, чтобы почтить полезныя ремесла. Гдѣ всѣ мѣста даются по литературному конкурсу. Гдѣ философія составляетъ религію, а ученые -- аристократію". Для энциклопедистовъ китайцы были не только тѣмъ, чѣмъ были для Тацита германцы, т.-е. живой сатирой на современное общество. Эти же китайцы, описанные и прикрашенные по вкусу авторовъ, служатъ выразителями ихъ собственныхъ тайныхъ стремленій: "Вольтеръ, -- лукаво говорилъ Фридрихъ, -- упорно твердитъ обскурантамъ: Научитесь у китайцевъ, какъ вознаграждать добродѣтель, сдѣлайте энциклопедистовъ мандаринами, и у васъ будетъ отличное правительство".

Если отнестись безъ всякой предвзятой мысли къ общественному идеалу энциклопедистовъ и освободить его отъ китайщины, въ которую изъ осторожности они его кутали и наряжали, то окажется, что онъ быть основанъ не только на разумѣ, этомъ, по ихъ мнѣнію, высшемъ и непогрѣшимомъ законодателѣ. Если бы то, что было въ этомъ идеалѣ практичнаго и справедливаго осуществилось, то, можетъ быть, онъ спасъ бы дворянство, какъ бы вновь узаконивъ, освятивъ его. Въ сущности энциклопедисты стремились уничтожить только замкнутость дворянства, придать ему характеръ англійскаго пэрства. Они только съ понятнымъ упорствомъ добивались, чтобы при назначеніи на должности, не забывая заслугъ предковъ, все-таки не отдавали предпочтенія неспособнымъ или недостойнымъ, когда умные и честные разночинцы могли бы лучше нести данную службу. И, можетъ быть, въ этомъ-то и заключалось спасеніе дворянства, такъ какъ въ сущности только при такихъ условіяхъ оно имѣетъ смыслъ. Если оно не оказываетъ государству значительныхъ услугъ, а только наслаждается обидными для другихъ сословій привилегіями, да забираетъ себѣ жирныя пенсіи, тогда къ чему же оно? Тогда лучше уничтожить дворянство и изгнать этихъ "трутней" изъ улья, который они заполняютъ и расхищаютъ. Это простое разсужденіе и народъ скоро дойдетъ до него. Тогда дворянство падетъ, такъ какъ оно явится анахронизмомъ въ обществѣ, гдѣ настоящая избранная часть націи не согласится, чтобы ее постоянно устраняли изъ всѣхъ государственныхъ должностей. Закрыть доступъ въ свои ряды съ оскорбительной исключительностью эдиктами 1781 и 1788 гг, изданными по внушенію дворянства, и сдѣлать это послѣ энциклопедіи, послѣ памфлетовъ Вольтера, не значило-ли произнести надъ собой смертный приговоръ?

Насколько законныя стремленія философовъ согласовались съ правильно-понятыми интересами интеллигентнаго дворянства, которое съумѣло бы принести необходимыя жертвы и, такимъ образомъ, возвыситься и оправдаться въ глазахъ страны, настолько ихъ стремленія, какъ мы уже сказали, не были враждебны прерогативамъ королевской власти. Идеалъ энциклопедистовъ это въ сущности идеалъ законовѣдовъ и они съ своей точки зрѣнія продолжаютъ ихъ многовѣковой трудъ. И здѣсь также разумъ философовъ, который только разъ обвиняли во враждебности къ національнымъ традиціямъ, въ сущности является ихъ продолжателемъ. энциклопедисты, какъ мы уже сказали, не были революціонерами ни по отношенію къ королю, или по отношенію къ ходу и смыслу исторіи Франціи. Дѣйствительно, начиная съ освобожденія общинъ (communes), королевская власть съ помощью третьяго сословія укрѣпляется въ ущербъ дворянству и создаетъ такимъ образомъ національное единство. Но если въ ХVIII вѣкѣ дворяне потеряли свой политическій перевѣсъ, за то они сохранили за собой соціальныя привилегія. энциклопедисты добиваются только того, чтобы эти привилегій были, если не уничтожены, то покрайней мѣрѣ смягчены. Тутъ они поступаютъ такъ же, какъ ихъ отцы, представители третьяго сословія, которые, какъ извѣстно, не столько заботились о свободѣ, сколько ревниво относились къ равенству. Теперь королю остается только продолжать дѣло освобожденія, начатое сообща съ буржуазіей. "Пусть король заговоритъ, какъ хозяинъ" -- заявляетъ Дидро, "какъ умѣлъ говорить Генрихъ IV", (любимый король энциклопедистовъ). Но при этомъ онъ не долженъ забывать "курицу въ супѣ мужика", т.-e. пусть король будетъ всемогущъ, но пользуясь этимъ всемогуществомъ пусть уравняетъ съ другими сословіями дворянство; оно, "ощипанное" и упавшее, является плохой поддержкой для короны. Что сохранило дворянство изъ своего прежняго величія? Только достаточное количество льготъ и оскорбительныхъ милостей, чтобы унижать и возмущать буржуа и крестьянина. Пусть передъ лицомъ королевской власти всѣ французы будутъ народомъ; тогда она можетъ разсчитывать на содѣйствіе философовъ. Вѣдь даже послѣ 1779 г., послѣ смерти Людовика XV, они не теряютъ надежды увидать милостиваго деспота, которому угодно будетъ дать народу счастье.