Въ 1758 г. съѣздъ поручилъ епископу Валенціи прочесть королю записку, гдѣ были изложены сѣтованья духовенства на "вредныя книги", въ особенности на тѣ, которыя написаны по внушенію "горделивой философіи". Дѣйствительно, философы могли возгордиться, такъ какъ даже по свидѣтельству представителя церкви ихъ произведенія, "благодаря своему остроумію", пользовались большими успѣхами. Надо замѣтить, что хотя тутъ и говорится о "соблазнительной прелести" и успѣхѣ философскихъ писаній, но ихъ пока обвиняютъ только въ робкихъ поползновеніяхъ къ деизму и къ естественной религіи: "религія безъ обрядовъ и божество равнодушное къ человѣческимъ дѣяніямъ". На съѣздѣ 1770 г. пойдетъ рѣчь о совершенно другихъ вещахъ.
Энциклопедія закончена за пять лѣтъ до него, но война съ суевѣріемъ продолжается еще болѣе ожесточенно, ища болѣе опаснымъ оружіемъ. Теперь противъ католичества направлено не тяжелое боевое орудіе энциклопедіи, орудіе къ тому же очень дорогое, которое проникаетъ только въ богатые дома и можетъ быть закончено только съ разрѣшенія короля. Теперь пошли въ ходъ маленькіе, карманные пистолеты, какъ говорилъ Вальтеръ, неутомимый и искусный производитель этимъ пистолетиковъ. Эти маленькія киники, тоже словари, только карманные, брошюрки, легкія и по вѣсу и по слогу. Онѣ обходятся безъ королевской привилегіи, незамѣтно проносятся подъ плащомъ и дерзко красуются въ салонахъ модныхъ дамъ. За ними привлекательность запретнаго плода, да кромѣ того они, слѣдуя рецепту "патріарха", пишутся "коротко, но пикантно".
Но до сихъ поръ единственной цѣлью этихъ безчисленныхъ описаній было "нападать на старый порядокъ, пошатнутъ зданіе, воздвигнутое въ варварскія времена". Когда философовъ спрашивали, чѣмъ же они замѣнять старый порядокъ, католичество и его служителей, прежній общественный строй и его привилегіи, то до сихъ поръ они отвѣчали вмѣстѣ съ Вольтеромъ: "прежде чѣмъ строить, надо расчистить мѣсто".
И вотъ въ 1770 г. появляется произведеніе болѣе принципіальное, чѣмъ другія. Здѣсь авторъ не довольствуется отрицаніемъ и разрушеніемъ но хочетъ поучать, онъ не только говоритъ, но что не надо вѣрить, но и указываетъ, чѣмъ надо замѣстить суевѣріе и деспотизмъ. Это уже не мелочная критика и не "щелчки по суевѣрію", это цѣлая философія, послѣдовательная и логичная, цѣлая новая система міра и общества, это "система природы" Гольбаха.
Церковь сразу поняла значеніи этой книги и то, что она являлась логическимъ заключеніемъ философскаго направленія своего вѣка, хотя Вольтеръ а нѣкоторые другіе вполнѣ искренно отрицали и опровергали ее. Но оба руководителя энциклопедіи Дидро и Даламберь именно приходятъ къ Гольбаху, если не въ своихъ печатныхъ произведеніяхъ, то по крайней мѣрѣ въ ненапечатанныхъ рукописяхъ и въ исповѣдуемыхъ ими принципахъ. Безъ сомнѣнія система Гольбаха встрѣтила, какъ благочестиво надѣялся духовный съѣздъ 1770 г., "противниковъ даже среди тѣхъ, кто, повидимому, вмѣстѣ съ авторомъ боролся противъ религіи". Но все-таки духовенство совершенно правильно утверждало, что Гольбахъ "выдалъ отвратительную тайну философіи". Отнынѣ эта тайна уже не заключалась, какъ въ 1758 г., въ непослѣдовательномъ и робкомъ деизмѣ, тутъ была настоящая система, гдѣ прямо высказывались опредѣленные принципы, изъ которыхъ спокойно дѣлались очень важный заключенія. Такимъ образомъ мы видѣли весь путь, такъ быстро пройденный философіей. То, о чемъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ не смѣли думать, теперь печатали и "законъ молчалъ и правительство не вырывало изъ рукъ поданныхъ короля чудовищные сборники всякихъ беззаконій" {Записка королю о печатаніи вредныхъ книгъ: протоколы съѣздовъ духовенствъ, 1770 г.}.
Въ виду такого безстыдства, такой поразительной безнаказанности, духовенство на съѣздѣ 1770 г. подняло тревогу и обратилось съ послѣднимъ призывомъ къ королю, къ епископамъ и ко всѣмъ правовѣрнымъ французамъ. Прежде всего поручили епископу реймссому обратиться къ королю, отъ имени собравшагося духовенства, съ настойчивымъ воззваніемъ, въ которомъ онъ умолялъ его величество обуздать "эту высокомѣрную и великолѣпную философію, которая не желала больше прикрывать свои парадоксы соблазнительнымъ покрываломъ, но дерзала совершенно независимо устанавливать догматы". Затѣмъ архіепископъ тулузскій, на засѣданіи 6 августа, торжественно предостерегалъ всѣхъ правовѣрныхъ французовъ сколь опасенъ скептицизмъ. Это предостереженіе было напечатано и аббатъ Дюло представилъ его королю, королевской семьѣ и главнѣйшимъ придворнымъ въ Компьэнѣ. Герцогъ де ла Врильеръ, извѣстный "охотникъ" на гугенотовъ, увѣрилъ аббата Дюло, что онъ, больше чѣмъ когда бы то ни было стремится "остановить наплывъ нечестивыхъ сочиненій". И аббатъ, отдавая съѣзду отчетъ въ своемъ полномочіи, могъ сообщить имъ пріятную новость: цѣлый тюкъ вредныхъ книгъ былъ только что арестованъ, преступники были присуждены къ унизительному заключенію.
Но къ этому времени уже всѣ были одинаково преступны и не только весь Парижъ, но если не принять особенно суровыхъ мѣръ, то скоро и всѣ Франція. Епископы, собравшіеся со всѣхъ концовъ королевства, выяснили это съѣзду, а съѣздъ взялся передать это королю въ запискѣ, которая является послѣднимъ, но особенно почтительнымъ предостереженіемъ. Они горько упрекали беззаботное правительство, которое не защищалось, или вѣрнѣе, такъ какъ опасность была совсѣмъ близка, -- не спасалось "отъ этого потока, проникшаго въ глубь провинціи. Каждый городъ, каждое мѣстечко заражено скептицизмомъ. А вмѣстѣ съ вѣрой погаснутъ навсегда любовь и вѣрность къ монарху". Въ запискѣ очень ловко упоминалось, что представители духовенства приносятъ къ стонамъ монарха своя мольбы и "глубокую скорбь" не только какъ "епископы, которымъ поручена охрана церкви, но и какъ члены государства, гдѣ они являются первымъ сословіемъ", а, слѣдовательно, и лучшей охраной трона.
Нельзя однако сказать, чтобы тогда былъ недостатокъ въ законахъ, стѣсняющихъ книжную торговлю, или въ надзорѣ за распространеніемъ вредныхъ книгъ. Вѣдь писатель зависѣлъ отъ эдиктовъ короля, отъ запрещеній совѣта и парламента, а въ выраженіи своихъ мыслей онъ былъ подчиненъ произволу господина главнаго директора по дѣламъ печати, уже не говоря о цензорахъ и членахъ синдикальныхъ палатъ. Но къ чему служатъ какъ лучшіе законы, такъ и самые стѣснительные, если ихъ то примѣняютъ, то нѣтъ, если правительство сегодня хочетъ удовлетворить парламентъ или духовенство, а завтра желаетъ досадить ему, подавляя или допуская философскія вольности. "Сколько было книгъ, государь, -- съ грустью говорятъ уполномоченный духовенства, -- которыя за послѣднее время не были задержаны мастью? И самыя нечестивыя книги остаются безнаказанными и авторъ "Системы природы" спокойно наслаждается небомъ, которое онъ оскорбилъ, и родиной, которую онъ развращаетъ! Какъ это возможно, что столь возмутительныя книги продаются въ вашей столицѣ, едва-ли не у дверей вашего дворца"? Скептицизмъ пользуется и такими уловками, на которыя вотще духовенство указываетъ королю. Когда они хотятъ издать какое-нибудь "скандальное" произведеніе, "они печатаютъ его отъ имени автора, умершаго нѣсколько лѣтъ тому назадъ". Дѣйствительно, Вольтеръ воскресилъ и обезсмертилъ такимъ образомъ не мало авторовъ умершихъ и совсѣмъ забытымъ. Замѣтимъ только, что публика сразу узнавала "Фернейскую манну" и набрасывалась на нее. Не то было съ произведеніями булочной Мишель Рей и читатели долго не знали, что настоящее имя поставщика Мирабо (Mirabaad) было -- Гольбахъ. Слѣдовательно, не легко было исполнить требованіе духовенства и наказать "настоящаго автора "Системы природы". Но, можетъ быть, слѣдовало бы послушаться духовенства, когда оно возмущалось "молчаливымъ разрѣшеніемъ такихъ произведенія, которымъ не осмѣлилось бы дать явнаго разрѣшенія?" Благодаря этому молчаливому позволенью, правительство давало возможность авторамъ непристойныхъ или мятежныхъ сочиненій обходить королевскую привилегію, безъ которой по закону во Францію не могла появиться ни одна книга. Надо было только помѣстить на заглавномъ мѣстѣ книги, что она напечатана заграницей и тогда, какъ цензоръ, такъ и директоръ по дѣламъ печати, любезно старались же мѣшать ея успѣху. Бывало и такъ, -- духовенство жаловалось на это королю, -- что передъ осужденной книгой закрывали ворота столицы, но оставляли за ней доступъ во всѣ остальныя части королевства. Наконецъ духовенство увѣряло, что нерѣдко "жадные и недобросовѣстные приказчики распоряжались конфискованными книгами" и продавали ихъ съ большой выгодой. Кажется, дальше не могла идти анархія въ дѣлахъ печати? Правительство, которому измѣняютъ его чиновники, которое это знаетъ и допускаетъ, и не можетъ, или не хочетъ бороться съ такими злоупотребленіями, такое правительство осуждено на близкую гибель.
Къ несчастью записка духовенства опоздала. Уже не было возможности задержать скептицизмъ. По словамъ самой записки "зараза успѣла развратить всѣ сердца и создать въ концѣ концовъ общій національный духъ".
Но если государство проявило свою слабость, недостаточно преслѣдуя вредныя книги, то и церковь, въ свою очередь, обезсилила и уронила себя своими внутренними раздорами, точно стараясь обезпечить торжество своимъ противниковъ. Конечно, въ борьбѣ съ невѣріемъ янсенисты и іезуиты наперерывъ старались самымъ убѣдительнымъ образомъ доказать свое усердіе въ отмщеніи за Бога. Но развѣ разрозненныя усилія этихъ двухъ большихъ партій, которыя въ сущности были больше ожесточены другъ противъ друга, чѣмъ противъ общаго врага, могли совладать съ философіей и остановить ея устрашающее развитіе?