Прибавьте сюда, что насмѣшки надъ католичествомъ и его служителями всегда встрѣчали благосклонный пріемъ у французовъ, которые даже въ средніе вѣка были не столько религіозны, сколько набожны. А въ эпоху энциклопедіи эти насмѣшки особенно быстро находили внимательныя уши, чтобы слушать, и услужливые языки, чтобы ихъ распространять. Прошли тѣ времена, когда народъ толпой наполнялъ церкви. Не говоря уже о все увеличивающемся числѣ поклонниковъ Ваала, сколько было такихъ, которые забывали Бога, хотя и постыдились бы открыто сознаться въ этомъ. Въ XVII в. при богомольномъ королѣ всѣ были богомольны; но когда по всей странѣ распространилось модное невѣріе, почти всѣ роковымъ образомъ теряли вѣру.
Больше того, въ силу непобѣдимой наклонности нашей слабой природы дѣйствовать и даже думать, какъ дѣйствуютъ и думаютъ окружающіе, сами священники, въ особенности въ Парижѣ, представители высшаго духовенства, чувствовали, что ихъ незыблемая вѣра колеблется. А безъ нея они не могли громить съ каѳедры, какъ это дѣлали Бурдалу и Боссюэ, дерзкіе порывы свободной мысли. Извѣстна шутка Шамфора: "Простой священникъ долженъ слегка вѣрить, иначе его сочтутъ лицемѣромъ; но въ немъ не должно быть излишней увѣренности, иначе его сочтутъ нетерпимымъ. Напротивъ, старшій викарій можетъ при случаѣ пошутить надъ вѣрой, епископъ даже посмѣяться, а кардиналъ подчеркнуть остроту насмѣшки". Эта штука довольно точно рисуетъ намъ настроеніе многихъ духовныхъ лицъ. Дѣйствительно, въ этотъ вѣкъ резонерства кто же, даже въ лонѣ католической церкви, даже среди ея защитниковъ, не былъ слегка философомъ? Гдѣ же было тогда искать вѣры достаточно твердой, чтобы она оставалась неуязвимой и передъ холодной ироніей Монтескьё, и передъ пылкими нападками Дидро, и передъ неотразимымъ балагурствомь Вольтера? "Много ли найдется, -- говоритъ Мерсье, -- епископовъ, аббатовъ и канониковъ, хорошо изучившихъ свой требникъ"? Самъ Нонатъ, въ 1772 г., груститъ, что "философскій духъ проникъ даже въ монастыри".
Правда, это время было особенно богато чудесами. Но это были чудеса, исходящія отъ больныхъ фанатиковъ, они не прославляли церковь, а только роняли ее. Когда выставляли на показъ "женщинъ, которыя лежатъ на землѣ, а три или четыре человѣка становятся имъ на животъ", -- какъ описываетъ Барбье, то такое зрѣлище врядъ-ли могло обратить невѣрующихъ, а скорѣе только разсмѣшить ихъ. Извѣстно, что непристойный фанатизмъ плодитъ атеистовъ. Прибавимъ для памяти, такъ какъ это слишкомъ извѣстный фактъ, что многіе представители духовенства вели самый скандальный образъ жизни. "Всѣ священники должны были бы быть хорошими, а среди нихъ было много распутныхъ", -- признается Баррюэль. У многихъ галантныхъ прелатовъ распутство доходило до такихъ предѣловъ, что казалось, самъ Богъ долженъ отказаться отъ такихъ служителей. "Сколько людей, -- съ грустью говорить аббатъ Нонатъ, -- обязаны своей силой и богатствомъ только священной охранѣ церкви". Неизвѣстный авторъ книги "Нашъ вѣкъ", изданной въ 1760 г., имѣлъ право сказать: "Для духовенства есть три способа добиться почетнаго мѣста: женщины, іезуиты и добродѣтель. При помощи женщинъ дорога короче всего; черезъ іезуитовъ -- вѣрнѣе всего: черезъ добродѣтель -- рѣже всего". Таковы были, конечно, за нѣкоторыми очень почтенными исключеніями, нравы и вѣра духовенства, въ особенности высшаго, во второй половинѣ XVIII вѣка.
Итакъ, церковь, и безъ того ослабленная, еще обезсилила себя внутренными раздорами, и Вольтеръ правильно находилъ, что споры между янсенистами и молинистами причинили христіанству больше вреда, чѣмъ могли бы причинить четыре императора вродѣ Юстиніана. Мы уже говорили, на сколько эти споры были на руку философамъ. Волкъ (янсенисты) жаловался на лису (іезуиты) и, какъ въ баснѣ, никогда еще "болѣе путанное происшествіе" не докладывалось на судъ общественнаго мнѣнія, какъ всѣ эти тонкія препирательства за и противъ буллы Unigenitus. И обезьяна, -- если угодно самъ Вольтеръ, -- могъ съ обычной ужимкой сказать имъ:-- "И оба вы платите штрафъ".
Наконецъ, была послѣдняя, и самая важная, причина, почему положеніе духовенства было болѣе невыгодное. Въ странѣ, гдѣ больше, чѣмъ гдѣ бы то ни было, обращаютъ вниманія на способность и умѣніе хорошо говорить, въ странѣ, гдѣ не любятъ плохихъ рѣчей даже о Богѣ, церковь не выдвинула ни выдающагося оратора, ни выдающагося писателя. Такъ какъ мы уже сравнивали энциклопедію съ легендарнымъ троянскимь конемъ, то можно прибавить, что во всемъ войскѣ защитниковъ церкви не было ни одного воина, которой могъ бы спасти "священный градъ Трою". Когда въ XVII вѣкѣ въ Англіи деисты возстали противъ установленной церкви, то ихъ удары не только отражались, но и возвращались съ лихвой такими людьми, какъ Берклей и Аддиссонъ, т. е. лучшими писателями того времени. А деисты выходили изъ рядовъ заурядныхъ журналистовъ, вродѣ Толана, или изъ простыхъ рабочихъ, вродѣ Чебба. Во Франціи существовало обратное отношеніе партій и по таланту, и по знаменитости. Враги церкви были -- Дидро, Вольтеръ, Даламберъ, а защитники, -- достаточно назвать ихъ имена, чтобы неравенства битвы стали очевидны, -- назывались Шоме, Донатъ, Помпиньянъ. Конечно, вступая въ битву, пылая искреннимъ усердіемъ, они разсчитывали, что Богъ поможетъ имъ и призывали его на помощь. Такъ поступилъ Нонать, когда этотъ новый Давидъ собирался бороться съ филистимляниномъ Вольтеромъ, опозорившимъ Израиля. Только Давидъ, идя на Голіаѳа, могъ уже гордиться тѣмъ, что убилъ льва и медвѣдя и умѣлъ держать въ рукахъ тяжелый мечъ Саула. У Ноната же и ему подобныхъ не было ни силы, ни оружія Давида. Но, надо сознаться, они обладаютъ его храбростью, а нѣкоторые изъ нихъ и его ловкостью въ метаніи пращи. Этого достаточно, чтобы заинтересовать насъ борьбой, которая къ тому же представляетъ выдающееся явленіе въ исторіи идей. Мы будемъ здѣсь свидѣтелями одной изъ самыхъ рѣшительныхъ битвъ между разумомъ и вѣрой.
Въ этой битвѣ, къ тому же, защитники церкви пользуются оружіемъ, употребленіе котораго воспрещено философамъ: правомъ слова. Конечно, философы могутъ разглагольствовать въ философскихъ салонахъ и не упускаютъ случая дѣлать это. Но тамъ число слушателей очень ограничено, и они не всегда доброжелательны. Кромѣ того, философы могутъ, -- и какъ ловко пользуются они этими пріемами, -- проводить свои теоріи въ драматическихъ произведеніяхъ, а публика отлично примѣняетъ это къ текущимъ событіямъ. Но ихъ нападки почти всегда косвенны, прикрыты общими мѣстами и декламаціей. Конечно, это не дѣлаетъ ихъ совсѣмъ безобидными, но все-таки это менѣе опасно, чѣмъ открытое нападеніе. И только въ 1784 г., когда общественное мнѣніе выростетъ и укрѣпится, раздадутся со сцены (мы знаемъ, какой борьбы это стояло изворотливому Бомарже) прямыя нападки, и бичующія сатирическія выходки Фигаро.
Но церковные проповѣдники не дожидались этого года, чтобы съ кафедры нападать на философскую ересь, позорить ее и доносить властямъ объ ея пагубныхъ послѣдствіяхъ. Въ 1760 г. уже аббатъ Кавейракъ и аббатъ Лаба, потомъ отецъ Невильу св. Августина, пророчествовали о близости революціи, а отецъ Борегаръ въ Нотръ Дамъ изображали философовъ "съ топоромъ и молоткомъ въ рукахъ, разрушающихъ и церковь, и престолъ".
Мы не знаемъ всѣхъ этихъ горячихъ филиппикъ противъ философіи, но намъ легко представить себѣ ихъ идеи и стиль, это были подражанія богословскимъ сочиненіямъ, о которыхъ мы будемъ говорить ниже. Что же касается вліянія этихъ проповѣдей, котораго, конечно, и добивались составители ихъ, то, повидимому, оно не отражалось на большой публикѣ. Если судить по моднымъ взглядамъ той эпохи, хотя это, конечно, поверхностное указаніе, а также и по свидѣтельству современниковъ, то въ XVIII в. церкви посѣщались не очень усердно.
Правда, устныя поученія, или, вѣрнѣе, устная полемика, не сводилась къ однимъ только проповѣдямъ. Отцы еще навѣщали добрыхъ католиковъ и давали уроки катихизиса. На этихъ урокахъ духовенство, какъ видно по произведеніямъ богослововъ того времени, опровергало философскія доктрины. Наконецъ, торжественно съ каѳедры читались епископскія посланія и пасторскія наставленія. Пламенный архіепископъ парижскій, Христофоръ де Бомонъ, открылъ огонь въ своемъ посланій противъ аббата де-Прада, главное преступленіе котораго заключалось въ сотрудничествѣ въ энциклопедіи. Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ энциклопедія выходила томъ за томомъ, а атеистическія книги размножались, появлялись и другія воззванія. Всѣ они похожа и по формѣ, и по основѣ; они гремятъ противъ сочинителей, которые хотятъ своими "отвратительными" или "чудовищными" ученіями "нарушить спокойствіе государства и возмутить подданныхъ противъ власти и особы монарха" {Посланіе X. до-Бомонъ.}. По мѣрѣ того, какъ философизмъ подымаетъ голову, растетъ, если ни краснорѣчіе, то гнѣвъ епископовъ и они гремятъ противъ "безграничной надменности, безконечной терпимости философовъ и ихъ стремленія преувеличить свободу совѣсти". Скептицизмъ философовъ -- это просто "школа преступленій"; ихъ нравы отличаются "скандальной безпорядочностью". Такъ епископъ города Пюи Ле-Франкъ де-Помпиньякъ говоритъ о "лже-философіи современныхъ нечестивцевъ". Ему можно было бы отвѣтить извѣстными стихами его брата: "Безсильные крики, смѣшная ярость".
Философія между тѣмъ шла своей дорогой и продолжала проливать потоки свѣта на всѣ увеличивающуюся толпу сомнѣвавшихся. По улицамъ Парижа расклеивали посланія архіепископовъ противъ вредныхъ книгъ; и въ этихъ же посланіяхъ тутъ же запрещалось ѣсть въ посту яйца и рыбу. "А тутъ-же на улицахъ на расхватъ раскупались книги, преданныя анаѳемѣ, и передъ Пасхой всѣ спокойно ѣли щукъ, форелей и водяныхъ курочекъ". Даже желудки дѣлались все менѣе и менѣе религіозны, а это очень важно у народа, привязаннаго ни столько къ истинѣ, сколько къ обрядамъ религіи. Чтобы остановить упадокъ религіозности, надо было противупоставить книгамъ философовъ лучшія книги, болѣе правдивыя и болѣе убѣдительныя. Надо было и указать насколько заблуждаются мнимые ученые энциклопедисты, а на шутки надъ вѣрой и духовенствомъ отвѣтить такими же остроумными шутками надъ философіей и философами. Мы увидимъ, какъ. храбро берутся за это ученые и памфлетисты религіозной партіи.