Затѣмъ идетъ аббатъ де Грильонъ, со своими кропотливыми аллегоріями. Онъ такъ же, какъ и глупый изобрѣтатель какуаковъ, рисуетъ намъ нелѣпые сборища, гдѣ вымышленные философы важно обмѣниваются разными глупостями. Произведеніе это украшено, вѣроятно, чтобы изощрить проницательность читателя, символической гравюрой; религія, съ чашей въ рукѣ, открываетъ подземелье, гдѣ сидятъ философы. Обнаженная истина вноситъ факелъ, маски падаютъ на полъ, а ослѣпленные философы, закрывъ глаза, отворачиваются отъ свѣта истины. Истина эта выражена у него въ сотнѣ самыхъ невѣроятныхъ басенъ, въ неистощимомъ потокѣ ненужныхъ словъ и разсужденій вродѣ слѣдующаго. Кто-то бросился въ окно: "Отлично, -- воскликнулъ Дидро, -- онъ хотѣлъ прекратить свои бѣдствія небытіемъ". Но вотъ какое дѣйствіе имѣло это поощреніе къ самоубійству. "Въ теченіе мѣсяца, въ Парижѣ, десять человѣкъ покончили съ собой! И послѣ этого вы будете говорить о пользѣ философіи!
Я думаю, этого достаточно, чтобы показать, что слово анттэнциклопедисть часто бывало синонимомъ человѣка не-остроумнаго и даже не-умнаго. Съ остальными врагами энциклопедіи читателю даже вкратцѣ не стоитъ знакомиться. Они повторяютъ все тѣ же доводы, все тѣ же глупости, и не идутъ въ счетъ въ исторіи идей. Когда энциклопедисты берутъ на себя трудъ воевать съ ними, то хочется повторитъ слово г-жи дю-Деффанъ Вольтеру: "Какъ вамъ легко было бы пренебрегать противниками! Вѣдь ихъ, все равно, никто не слушаетъ". Вольтеръ заставлялъ публику, если не слушать, то хоть знакомиться съ ними, и имѣлъ право говорить, что "онъ дѣлаетъ карьеру своимъ врагамъ", ибо, "кто зналъ-бы безъ него, что Котенъ согрѣшилъ".
Но нѣкоторые изъ нихъ заслуживали не одного презрѣнія и Вольтеръ, отдававшій полную справедливость "укусамъ" аббата Гэнэ, отлично зналъ это. Изъ всѣхъ противниковъ философіи аббатъ былъ лучше всѣхъ вооруженъ. Очень образованный, ловкій и гибкій діалектикъ, и, что очень рѣдко въ его лагерѣ, хорошій писатель и тонкій пересмѣшникъ, онъ какъ будто учился у англійскихъ богослововъ, на которыхъ часто ссылается, спорить, а у Вольтера иронизировать. Подчасъ ему удается уловить разговорный тонъ, живой и веселый стиль Вольтера. Не малая честь для аббата Гэнэ, что во время его пререканій съ величайшимъ насмѣшникомъ ХVIII вѣка, не разъ смѣющіеся читатели переходили на его сторону. Прежде всего онъ быль человѣкъ со вкусомъ, читалъ Вольтера и воспользовался этимъ: "Итакъ, если вамъ угодно, вернетесь къ "Маленькимъ комментаріямъ". Мы торопимся сдѣлать это, такъ какъ знаемъ, что вы любите правду. И это хорошо! Такимъ образомъ, вы облегчаете читателей и разгоняете скуку. Вы часто пользуетесь этимъ пріемомъ въ своихъ писанныхъ. Ну, а если правда полезна для васъ, то для насъ она необходима, такъ какъ у насъ нѣтъ вашего таланта" {"Письма португальскихъ, нѣмецкихъ и польскихъ евреевъ къ Г. де-Вольтеру". (1781 г.).}. И тутъ же онъ, шутя. перебираетъ статью "Соломонъ" изъ "Философскаго словаря". Вольтеръ говоритъ, что въ "Притчахъ" много тривіальныхъ и низьменныхъ изреченій.-- "Прежде всего, -- возражаетъ Гэнэ, -- если два-три мѣста, которыя вы приводите, и кажутся вамъ тривіальными и низменными, то можно-ли по нимъ судить обо всемъ? Развѣ о произведеніи судятъ, какъ о матеріи, по образчику? Если бы о вашихъ произведеніяхъ такъ же судили, если-бы, приведя нѣсколько плохихъ стиховъ и плоскихъ остротъ, рѣшили бы, что и цѣлое недостойно великаго поэта и превосходнаго писателя; развѣ вы сочтете такое сужденіе справедливымъ? Мы нашли бы его очень несправедливымъ". Вольтеръ прибавлялъ, что въ "Притчахъ" есть безвкусныя выраженья. Гэнэ, цѣлясь не только въ Вольтера, но и въ энциклопедистовъ, "въ философскій жаргонъ" нѣкоторыхъ изъ нихъ, возражаетъ: "Правда, онѣ не во вкусѣ нѣкоторыхъ современныхъ мыслей. Но современный вкусъ, хорошъ-ли онъ? Исключаетъ-ли онъ всякій другой? Въ мысляхъ Соломона нѣтъ ни эпиграфъ, ни мудрствованія. Онъ не изрекаетъ, какъ оракулъ. Онъ не путается во мракѣ безсмыслицы. Но развѣ это необходимо? Онъ хотѣлъ поучать и зналъ, что путаница и затемненіе вредятъ поучительности".
Гэнэ опровергаетъ Вольтера его же доводами. "Вы удивительно щедры съ Соломономъ. Вы даете ему 40.000 сараевъ, о которыхъ ни слова не сказано въ Писаніи. Затѣмъ вы дарите ему 12.000 конюшень, для его 12.000 верховыхъ лошадей. Очевидно, вы полагаете, что у каждой лошади Соломона была отдѣльная конюшня. Таково наше представленіе о бережливости этого мудраго царя. Впрочемъ, разъ ужъ вы умудрились помѣстить 1.400 колесницъ въ 40.000 сараевъ, то отчего же не помѣстить 12.000 лошадей въ 12.000 конюшенъ". Надо замѣтить, что и въ шуткѣ, и въ серьезной критикѣ "Философскаго словаря" Гэнэ никогда не отступаетъ отъ полной вѣжливости. Въ этомъ онъ могъ дать урокъ Вольтеру. Его "Письма" имѣли очень большой, очень заслуженный успѣхъ. Во Франціи они выдержали много изданій и были переведены на нѣмецкій и англійскій языки. Шатобріанъ зналъ ихъ и сейчасъ ихъ можно читать не безъ удовольствія.
Но самымъ неутомимымъ и самымъ извѣстнымъ защитникомъ католичества въ XVIII вѣкѣ былъ Бержье. Онъ былъ каноникъ, исповѣдникъ тетокъ Людовика XVI и докторъ теологіи. Французское духовенство на съѣздѣ 1770 г. назначило ему пенсію, чтобы онъ могъ "отказаться отъ обязанностей каноника и всецѣло отдаться защити католичества". Онъ исполнилъ это порученіе не столько талантливо, сколькой усердно. По словамъ другого доктора теологіи (де-Монти, королевскій цензоръ) Бержье "создатъ себѣ репутацію сильнаго борца съ врагами католичества". Но, пожалуй, королевскія цензоръ принялъ за силу простую тяжеловѣсность. Бержье, кропотливо опровергая произведенія скептиковъ, шагъ за шагомъ слѣдуетъ за ними и поэтому постоянно повторяется и возвращается назадъ. Съ такимъ оружіемъ трудно было побѣдить Вольтера. Но это не мѣшало Бержье быть очень образованнымъ писателемъ; онъ опередилъ свое время (и даже философовъ) во взглядахъ на "Происхожденіе языческой религіи". Наконецъ, онъ писалъ понятнымъ языкомъ и достаточно умѣренно, если исключилъ нѣсколько оскорбленій по адресу философовъ, да и то отвѣтныхъ.
Еще болѣе учтивъ аббатъ Плюкэ въ своемъ "Разборѣ фатализма" (1757 г.). Это настоящій философъ и многіе антиэнциклопедисты должны бы воспользоваться высказанной имъ истиной, очень смѣлой для той эпохи. Враги философіи впрочемъ никогда не признавали ее: "Выводы только тогда опровергаютъ систему, когда они противорѣчатъ одному изъ ея принциповъ. Если принципы вѣрны, то самыя возмутительныя выводы являются только грустными истинами".
Вотъ главные противники энциклопедіи. Чтобы дополнить списокъ, надо назвать еще пылкаго Нонота, занятаго только Вольтеромъ, Рибалье, доказавшаго Мармонтелю, что всѣ великіе люди древности попадутъ въ адъ. Гаійре, автора "Христіанскаго журнала", который, но словамъ Вольтера, бранился какъ язычникъ. Но о нихъ всѣхъ не стоитъ говорить порознь.
Къ этому регулярному церковному войску, защищавшему кормившую ихъ церковь и престолъ, обязанный поддерживать эту церковь, довольно смѣло присоединился маленькій батальонъ свѣтскихъ волонтеровъ, памфлетистовъ и поэтовъ. Чтобы составить себѣ имя или добиться милостей двора, она бросились очертя голову въ схватку, рискуя, что ихъ проучитъ мастерская рука неутомимаго и карающаго фернейскаго философа. Одни, боясь поруганія, не осмѣлились подписывать свои памфлеты, о которыхъ мы только упомянемъ, такъ какъ они были плоски до безобидности. Намъ все равно Нуазинэ или кто-нибудь другой подъ именемъ Кадэ-де-Бонрэ, заставляетъ Дидро, подъ именемъ Фасо, говорить глупости въ одноактной комедіи "Деревянные философы" (1760 г.). Мы не будемъ также добиваться, кто могъ написать "Бюро остроумія" (1776 г.), -- глупое подражаніе "Жеманницамъ" или "Ученымъ женщинамъ", гдѣ г-жа Жоффрэнъ обращена въ педантку, приготовляющую остроты для знаменитаго путешествія въ Варшаву. Отмѣтимъ мимоходомъ нѣсколько не злыхъ, но лукавыхъ стиховъ Дора о тщеславіи энциклопедистовъ. Впрочемъ, неистощимый Дора, точно желая загладить свои выходки противъ энциклопедіи, сначала ограбилъ, а потомъ всячески бранилъ главнаго врага энциклопедистовъ, Палиссо, и клеймилъ счастливаго автора "Философовъ" слѣдующими словами: "писатели опозоренный своимъ успѣхомъ". Но во всѣхъ этихъ злыхъ остротахъ надъ "Какуаками" нѣтъ ничего, что могло бы ихъ сразить. Однако, что же такое эта "Какуаки"?
Только этому загадочному и нелѣпому прозвищу, которымъ автору вздумалось окрестить энциклопедистовъ, памфлетъ, пустившій въ обращеніе это новое словечко {"Nouveau Mémoire pour servir à l'histoire des Cacouacs" появилось въ Амстердамѣ въ 1757 г. Авторъ былъ не іезуитъ, какъ подозрѣвалъ Гриммъ, но бывшій адвокатъ въ парламентѣ Э. Николай Норо, впослѣдствіи библіотекарь Маріи Антуанетты и исторіографъ Франціи. Въ Меркуріи (6-го окт. 1757 г.) уже появился "Premier mémoire eur les Cacouacs". Есть ли въ сатирѣ Моро тѣ гнусныя" обвиненія, на которыя жалуется Гриммъ и о которыхъ говорить Assézat (Дидро XIII, 117)?}, обязанъ всѣмъ своимъ успѣхомъ. Анонимный авторъ воображаетъ, что заблудился и попалъ къ Какуакамъ; онъ не понимаетъ, гдѣ онъ, и засыпаетъ. Его будятъ и даютъ ему какой-то магической мази, которая въ большомъ ходу въ этой необыкновенной странѣ. Эта мазь просвѣтляетъ его умъ. Тогда передъ его взоромъ встаетъ Геометрія въ видѣ царицы, возносящей главу до небесъ (по адресу Даламбера). Дальше Мораль, у ногъ Природы, спитъ, склонивъ голову надъ макомъ, а въ это время Амуръ разбиваетъ цѣпи Гименея и даетъ ему крылья, чтобы онъ могъ, конечно, порхать и собирать медъ съ любого цвѣтка -- (по адресу философа природы, Дидро). На большомъ столѣ возвышается семь фоліантовъ, съ семью начальными буквами алфавита на корешкахъ; каждый, кто pacкрываетъ эти толстые томы, находить въ нихъ "кучу нагроможденнаго безъ всякой связи разнороднаго матеріала". Какъ видите, у автора памфлета не было того остроумія, отъ котораго могли-бы задрожать Какуаки.
Въ общемъ, это были только щелчки по колоссу, который, правда, притворялся, что они его волнуютъ и тревожатъ (хотя бы для тоги только, чтобы лишній разъ пожаловаться на преслѣдованія), но поколебать его они не могли. Мы увидимъ скоро, какъ этотъ колоссъ схватится съ болѣе страшными врагами, чѣмъ какіе-нибудь Моро и Пуазине {Мы нашли оба мемуара одинако безобидными и, кстати сказать, одинаково плоскими. Моро, въ примѣчаніи, даетъ вамъ объясните слова какуакъ: "Надо замѣтить, что греческое слово κακος (sic), напоминающее какуакъ, значитъ злой".}, -- а пока послушаемъ, какими неумолкаемыми и усиленными насмѣшками осыпали его сатирики; ихъ вдохновеніе, а подчасъ и краснорѣчіе, равнялись ихъ гнѣву и ожесточенію. Послѣ всего рифмованнаго вздора, направленнаго противъ Энциклопедіи, съ удовольствіемъ читаешь такіе смѣлые и сильно бьющіе стихи, какъ, напр., стихи Клемана (Clément). Прежде всего, вотъ что онъ говорить по адресу корифеевъ большаго словаря: