"Вы, писатели, купающіеся въ роскоши, проповѣдуя въ высокопарныхъ произведеніяхъ любовь къ людямъ, отвѣчайте! Осушилили вы въ своей щедрости горькія слезы какихъ-нибудь несчастныхъ"?
А кто же, однако, эти писатели, которыхъ такъ превозносили, главнымъ образомъ ихъ друзья? Вотъ они одинъ за другимъ, со всѣми ихъ правами на славу:
"Сентъ-Ламберъ благородный, -- его музу педантку превозносить Вольтеръ, въ отвѣтъ на его похвалы; онъ называетъ поэмой безцвѣтныя разглагольствованія. Въ смертельно-скучныхъ стихахъ описываетъ онъ четыре времени года. И Дидро, мастеръ деревяннаго слога, котораго считаютъ возвышеннымъ потому, что никто его не понимаетъ; и холодный Даламберь, канцлеръ Парнасса, считающій себя великимъ человѣкомъ, -- вѣдь онъ написалъ предисловіе".
И онъ съ ожесточеніемъ нападалъ, мы уже знаемъ за что, на Даламбера, этого интригана, стяжавшаго такой дешевой цѣной такое громкое имя, и на безстыднаго Лагарпа, который, только благодаря своимъ совершенно забытымъ трагедіямъ, льстивости своего Меркурія и угодливости дорогому "папашѣ" Вольтеру, нахваталъ себѣ столько академическихъ премій, что въ концѣ концовъ добрался и до академическаго кресла. Обоихъ, Даламбера и Лагарпа, онъ назоветъ ихъ настоящими именами и подробно переберетъ ихъ заслуги.
"Скрывая правду въ полу-намекѣ, зачѣмъ говорить: Даламберъ?-- не сказать ли мнѣ лучше: это тотъ самый отчаянныя педантъ, геометръ, ораторъ, ангелъ хранитель энциклопедіи; его историческая роль -- хоронить своихъ собратьевъ; великія человѣкъ: еще бы! -- онъ выдаетъ свидѣтельства о смерти. Вызывать ли изъ глубины его газеты пожилаго льстеца современныхъ софистовъ, когда одного его имени достаточно, чтобы разсмѣшить, то не лучше ли также вмѣсто Лагарпъ -- сказать просто: это мелкій рифмачъ, которому преміи вскружили голову, освистанныя за стихи, осмѣянный за прозу, -- его трагическая музы столько разъ заставляла его спотыкаться, что, весь избитый, послѣ цѣлаго ряда паденій, -- онъ упалъ, наконецъ, на академическое кресло".
Послушать ихъ, всѣхъ этихъ шарлатановъ философіи, такъ они одни умѣютъ писать, а главное -- мыслить! Что же касается великихъ писателей прошлаго столѣтія, -- мы прекрасно знаемъ, какое они придаютъ имъ значеніе и какъ они о нихъ отзываются: "Въ длинномъ комментаріи онъ (Вольтеръ) пространно доказываетъ, что иногда Корнель можетъ не надолго понравиться. Если вѣрить Мерсье, -- у Расина есть умъ; но Перро -- глубже, (сообщаетъ намъ Дидро), Перро, этотъ пошлякъ!-- блещетъ геніемъ: онъ могъ бы работать въ самой энциклопедіи".
Обладая такимъ тонкимъ вкусомъ, наши философы должны были, разумѣется, попасть прямо въ Академію, двери которой дѣйствительно открываются только передъ ними: "Они одни могутъ разсчитывать на рѣдкую привилегію: отправляться in corpore въ Лувръ и комментировать алфавитъ".
Эти стихи относятся къ 1774 году, и въ это время, правда, философія царила въ Академіи, а оракуломъ ея былъ тогда Даламберъ. Но еще раньше съ 10-го марта 1760 года, благодаря безсмертной безтактности (Вольтеръ ее обезсмертилъ) Лефранка (Lefranc), уроженца изъ Помпиньяна, философы окончательно завладѣли Академіей. Исторія съ Лефранкомъ извѣстна; поэтому мы можемъ ограничиться краткимъ ея изложеніемъ {См. въ особенности Brunel'а (Les philosophes et l'Académie franèaise au XVIII siècle, p. 73); онъ подробно изложилъ эту забавную исторію и цитировалъ всѣ доклады.}. Представивъ смѣлую докладную записку королю о бѣдствіяхъ его подданныхъ, "настоящихъ каторжныхъ", переведя деистическую "Prière universelle" Попа, за которую удостоился лестнаго отзыва Вольтера, Помпиньянецъ вдругъ пошелъ по дороги въ Дамаскъ, которую онъ считалъ дорогой къ богатству. И вспомнивъ кстати, что онъ братъ благочестиваго и горячаго противника энциклопедіи, епископа Пюискаго, онъ добился черезъ него представленія дофину и королевѣ; братья затѣяли сообща, точно Моисей и Ааронъ, "совершить великіе чудеса въ Израилѣ" {Рѣчь Дюпре де-Свитъ-Мора въ отвѣтъ на академическую рѣчь Лефранка.}! Чтобы лучше исполнить свою великую миссію, они позаботились прежде всего о томъ, чтобы получить назначенія, первый, поэтъ, -- попалъ въ наставники къ дѣтямъ, второй, епископъ, -- въ суперинтенданты королевы. Затѣмъ поэтъ, поддержанный королемъ, торжественно вошелъ въ составь Академіи. Вотъ, когда онъ надѣлъ себѣ камень на шею! Отдавшись цѣликомъ благородной и, по его разсчетамъ, выгодной миссіи спасенія трона и алтаря, Лефранкъ спѣшитъ, во вступительной же рѣчи (10-го марта 1760 г.). оглушить -- трудно другимъ словомъ передать всю тяжеловѣсность его ударовъ -- "эту высокомѣрную философію, подрывающую основы и трона, и алтаря". И, обращаясь къ своимъ противникамъ, онъ разражается ошеломляющей филиппикой, бросая имъ въ лицо такія слова: "Претензіи не составляютъ права. Не всегда философъ тотъ, кто пишетъ трактаты о нравственности (по адресу Дюкло), кто проникаетъ въ глубины высшей геометріи (по адресу Даламбера). Добродѣтельный мудрецъ и добрый католикъ, вотъ настоящій философъ". Такъ говорилъ Помпиньянецъ, и тотчасъ съ Фернейскихъ высотъ на этого бѣсноватаго устремился ужасный потокъ извѣстныхъ "когда", къ которымъ Морень поспѣшилъ присоединить неистощимый градъ "если" и "почему".
Казалось, злополучный Лефранкъ пошелъ ко дну, какъ вдругъ, когда успѣхъ "Философовъ" Палиссо всполошилъ лагерь энциклопедистовъ, Лефранкъ снова поднялъ голову и, какъ ни въ чемъ не бывало, написалъ съ большимъ апломбомъ, чѣмъ когда-нибудь и отчасти съ согласія короля, Оправдательную записку, въ которой онъ призываетъ весь міръ въ свидѣтели своей побѣды надъ скептицизмомъ. Все это точно нарочно было изложено высокопарнымъ слогомъ на радость тѣхъ, кого онъ хвалился изгнать изъ Академіи. Послѣ такой дерзости Вольтеръ не выдержалъ: онъ метнулъ въ "бѣднягу" безсмертнымъ стихотвореніемъ: Тщеславіе (Vanité). Оно поразило Лефранка {Лефранкъ больше не появлялся въ Академіи; онъ уѣхалъ, скрывая свой позоръ, въ Монтобанъ, откуда больше не выѣзжалъ.}, какъ ударъ молніи: "Горе каждому, кто, въ особенности въ нашъ вѣкъ, готовь прослыть чудакомъ, чтобы только пролѣзть въ люди!.. Боже мой, сколько королей, передъ которымъ когда-то такъ благоговѣли, подверглись общей участи вѣчнаго забвенія! Земля была свидѣтельницей, какъ рушились ихъ троны и распадались ихъ царства. Забыто мѣсто, гдѣ процвѣталъ Вавилонъ. Могила Александра сравнялась съ землей, и самый городъ, гдѣ онъ былъ погребенъ, теперь исчезъ до основанія. Тѣнь Цезаря не имѣетъ убѣжища, гдѣ бы она могла успокоиться. а нашъ другъ Помпиньянецъ думаетъ, что можетъ быть чѣмъ-нибудь".
Философія удержалась на своей позиціи, но тревога была сильная. Вольтеръ прекрасно понялъ опасность: его "охота на Помпиньянца" должна была окончательно обезпечить за философами академическую крѣпость, которая, безъ его могучей защиты, рисковала перейти въ руки ихъ худшихъ враговъ, придворныхъ и ханжей.