Помпиньянца погубило его невѣроятное тщеславіе; Палиссо тоже воображалъ, что, написавъ своихъ " Философовъ" и " Маленькія письма", онъ соединяетъ въ себѣ, какъ онъ наивно выражался, "Аристофана и Лукіана". Онъ хотѣлъ, въ свою очередь, подтвердить своимъ самодовольствомъ слова патріарха: "Каждый торгуетъ своей стряпней!" воображаетъ, какъ Лефранкъ, что глаза цѣлаго міра устремлены на него".
Что же представлялъ изъ себя Палисоо? Это одинъ изъ тѣхъ литераторовъ, какихъ много расплодилось въ XVIII вѣкѣ. Они отлично изучили реторику, но не имѣютъ за душой ни одной новой мысли, и испытываютъ потребность громоздить прозу на стихи исключительно ради того, чтобы надѣлать шуму, или вѣрнѣе, устроить скандалъ оригинальнымъ писателямъ, которыхъ гораздо легче обливать грязью, чѣмъ понимать. Палиссо пріобрѣлъ сперва извѣстность небольшой комедіей Cercle (Кружокъ) (1756), представленной къ Нанси передъ герцогомъ Лотарингскимъ Станиславомъ; Палиссо пришла остроумная мысль осмѣять Руссо, котораго герцогъ передъ этимъ удостоилъ своего опроверженія. Эта лесть по адресу герцога однако не поправилась послѣднему, и, по всей вѣроятности, она могла бы дорого стоить автору, если бы не вмѣшался Руссо, упросивши Станислава не изгонять Палссо изъ Лотарингской Академіи, на чѣмъ настаивали графъ де-Тресанъ (de-Treesan) и Даламберъ. Оба эта энциклопедиста напали на Палиссо и онъ поторопился возстановить противъ себя всю партію. Въ "Маленькихъ письмахъ о великихъ философахъ" онъ справедливо упрекаетъ послѣднихъ, что "они раздаютъ другъ другу патенты на знаменитость", -- и менѣе справедливо въ томъ, что они только "рабски переписывали" своихъ предшественниковъ. Онъ хвасталъ, что читалъ уже у Бэкона, котораго навѣрное совсѣмъ не знать, "Объясненіе природы" Дидро, хотя по всѣмъ вѣроятіямъ плохо понималъ это объясненіе. Но это былъ только прелюдія къ великой битвѣ, которую онъ собирался дать энциклопедіи.
2 мая 1760 года въ лагерѣ энциклопедистовъ били тревогу: во Французскомъ театрѣ шла комедія, написанная спеціально противъ изъ; уже одно заглавіе ея говорило за себя: Философы. Больше всего ихъ тревожилъ слухъ, распущенный ихъ врагами и оказавшійся, впрочемъ, вѣрнымъ, что комедія поставлена по приказу свыше. M-me де-Робекъ, которая когда-то пользовалась благосклонностью герцога де-Шуазеля, считавшая, что Дидро оскорбилъ ее, въ предисловій къ "Незаконному сыну", добилась для автора "Философовъ" покровительства всесильнаго герцога и пэра. Да и самъ дофинъ быхъ живо заинтересованъ судьбой пьесы, которая должна была покарать враговъ церкви и короля! Успѣхъ скандала, достигнутый Философами, чего именно и желалъ авторъ, былъ громадный. Никогда еще Французскій театръ не дѣлахъ такого сбора. Ложу Палиссо, въ теченіе третъ данныхъ подъ-рядъ представленія, осаждали епископы, а аббатъ изъ Туръ-дю-Пинъ (Tour-du-Pin) въ проповѣди, произнесенной въ церкви Св. Павла, даже съ кафедры поздравилъ поэта съ тѣмъ, что ему удалось предать философовъ "заслуженному посмѣянію". Княгиня ди-Робекъ, чтобы вполнѣ насладиться своей местью, умирающая, потащилась въ театръ, гдѣ она появилась подъ руку съ счастливымъ авторомъ. Энциклопедисты были удручены: "Свѣтъ, -- пишетъ съ грустью Гриммъ, -- который началъ было разливаться, скоро будетъ потушенъ; варварство и суевѣріе скоро вернутъ себѣ свои нрава" {См. Pallssot: Oeuvres complétes, Liège, 1779, VII, 291.}. Въ слѣдующихъ словахъ Кондорсе, уже гораздо позднѣе, мы снова находимъ какъ бы вспоминаніе о томъ страхѣ, въ который Палиссо повергъ весь лагерь энциклопедистовъ: "Законы, запрещающіе выводить на сценѣ живыхъ людей, молчать; судебная власть измѣняетъ своему долгу и съ злорадствомъ смотритъ, какъ со сцены издѣваются надъ людьми, которые пугаютъ ее своимъ знаніемъ и вліяніемъ на общественное мнѣніе". Но вотъ просыпается Вольтеръ { Vie de Voltaire, Diderot, 1847, IV, 104.}. Нѣтъ, не Вольтеръ; онъ, какъ мы видѣли, постоянно кокетничать съ Палиссо, и только слегка царапнулъ его своими когтями въ "Русскомъ въ Парижѣ" и въ "Посланіе къ китайскому царю". И Палиссо, у котораго хватило благоразумія оставить его въ покоѣ, могъ сказать съ усмѣшкой, что Вольтеръ позволялъ себѣ съ нимъ "нѣсколько шалостей". Итакъ, же Вольтеръ, а Морелле, по торжественному и картинному выраженію Лемонте, "пронзилъ дерзкаго, который снова водворилъ древнюю вольность среди французской свѣтскости и осмѣлился вернуть Таліи оскорбительный цинизмъ Аристофана" { Eloge de Morellet à l'Académie franèaise, 1819.}. "Оскорбительный" -- это вѣрно, но "Аристофанъ" былъ только лишней гиперболой въ красивой фразѣ Лемонте, -- хотя Палиссо и написалъ самъ же, со своимъ обычнымъ бахвальствомъ, въ "Обзорѣ Философовъ" (Examene des Philosophes): "сегодня авторъ открылъ свою тайну: это тайна Аристофана".
Несмотря на шумный, временный успѣхъ "Философовъ", эта комедія въ сущности только пошлое подражаніе Ученымъ женщинамъ, а Палиссо можно упрекнуть только въ томъ, что онъ обнаружилъ посредственность и холодность въ произведеніи, которое должно было навести смертельный ударъ могучимъ врагамъ, и потому требовало вдохновеніи блестящаго и бурнаго. Вродѣ вдохновенія автора "Облаковъ", которой нѣкогда металъ стрѣлы своего остроумія противъ софистовъ, выдаваемыхъ за предковъ философовъ. Но нельзя было возмущаться, какъ это дѣлали друзья философіи, противъ этого безчестнаго Палиссо, осмѣлившагося публично, въ театрѣ, нападать "на людей достойныхъ уваженія и уважаемыхъ всѣми" {P. Albert: Littérat. franè. au XVIII siècle, 394.}. Для этого надо было забыть, что, когда Палиссо, пытаясь изобразить въ смѣшномъ и даже отталкивающемъ видѣ этихъ оригиналовъ, сгущалъ краски и преувеличивалъ, пользуясь своимъ правомъ комическаго писателя, онъ дѣлалъ только то, что дѣлали до него, правда, гораздо лучше, чѣмъ онъ, и Аристофанъ, и самъ Мольеръ. Вѣдь, несомнѣнно, что среди энциклопедическихъ звѣздъ первой и второй величины было не мало шарлатановъ, которые, по выраженію Мольера, обращали философію въ предметъ ремесла и торговли. Съ другой стороны, если Палиссо передавалъ, можетъ быть, не истинный духъ ихъ произведеніи, а только букву философскихъ доктринъ, исповѣдуемыхъ энциклопедистами, даже же очень точно (неточности допускаются въ театрѣ), онъ дѣлалъ изъ этихъ доктринъ всѣ практическіе выводы въ такой грубой формѣ, какъ могъ бы это сдѣлать человѣкъ изъ народа. Вѣдь онъ опять таки только пользовался привилегіей комическаго писателя, привилегіей осмѣивать и клеймить принципы данной эпохи, которые поэтъ считаетъ вредными и ложными, указавъ на то, до чего эти принципы могутъ довести простыхъ людей. Поэтому онъ имѣлъ право представить намъ Валерія съ его откровенной проповѣдью философіи выгоды и его слугу, но своему понимающаго и обращающаго въ свою пользу модную философію:
Валерій: Добивайся счастья, все равно какимъ путемъ; строго соблюдай свою выгоду, если хочешь быть благоразумнымъ, -- а дураковъ на нашъ вѣкъ хватитъ.
Каранда: Совершенно вѣрно, сударь (и онъ тихонько роется въ карманѣ Валерія).
Вѣдь, въ данномъ случаѣ авторъ только иллюстрировалъ нагляднымъ и грубымъ фактомъ (чего именно требуетъ театръ) теоріи, осуждаемыя доброй половиной зрителей. Въ другомъ мѣстѣ Криспинъ, передразнивая философа, появляется на сценѣ на четверенькахъ:
"Неудержимая страсть къ философіи заставила меня предпочесть состояніе четвероногаго; на четырехъ подпорахъ мое тѣло чувствуетъ себя прочнѣе, и я вижу меньше дураковъ, которые рѣжутъ мнѣ глаза. Цивилизація заставляетъ насъ терять все: здоровье, счастье и даже добродѣтель. Итакъ, я замыкаюсь въ животную жизнь; вы видите мой столъ: онъ простъ и невзыскателенъ" (и онъ вытаскиваетъ изъ кармана салатъ).
Несомнѣнно, это только каррикатура на Руссо, но каррикатура вполнѣ дозволенная и, вдобавокъ, довольно сценичная. И въ сущности, вѣдь, это только переводъ извѣстныхъ словъ Вольтера къ Pycco: "Читая васъ, хочется ходить на четверенькахъ". Но мысль изобразить передъ зрителями эту бутаду Вольтера была довольно забавна, это "идея для обозрѣнія" и она должна была разсмѣшить публику, но не больше. Не даромъ самъ Руссо сказалъ, что, когда пишешь комедію, "надо же заставить партеръ смѣяться".
Къ сожалѣнію, во всей пьесѣ Палиссо только эта двѣ сцены сколько-нибудь забавны. Остальное достаточно скучно, чтобы доставить удовольствіе настоящимъ философамъ. Поэтому, уже нѣсколько мѣсяцевъ спустя послѣ этихъ представленій, привлекавшихъ къ себѣ такую массу публики, Дидро могъ воскликнуть съ полнымъ удовлетвореніемъ: "Шесть мѣсяцевъ тому назадъ была давка на комедіи Философы; что же такое съ ней случилось?-- она провалилась въ пропасть, всегда открытую для бездарныхъ произведеній, а на долю автора остался одинъ позоръ". Позоръ -- слишкомъ сильное выраженіе; вѣрнѣе былъ отзывъ Вольтера, который позднѣе, смѣясь, говорилъ Палиссо о его "маленькой проказѣ". Правда, Вольтеръ не далъ пищи остроумію Палиссо, и, можетъ быть, это и показалось ему наиболѣе забавнымъ во всей этой исторіи. Во на сцену уже выступалъ другой противникъ, съ которымъ было, пожалуй, не до смѣху, какъ со всѣми этими Палиссо и Помпиньянцами: мы говоримъ о Фреронѣ { Философы, какъ извѣстно, были окончательно убиты Предисловіемъ, которое вздумалъ присоединить къ нимъ Морелле, подъ заглавіемъ: Видѣніе Шарля Палиссо. Оно начиналось такъ: "И въ первый день января, въ лѣто отъ Р. X. 1760-ое, сидѣлъ я въ комнатѣ. по улицѣ Basse-du-Remport, и денегъ у меня не было ни копейки. И я говорилъ: О, кто дастъ мнѣ краснорѣчіе Шомэ, легкость Бертье и глубину Фрерона?-- напишу я славную сатиру и продамъ ее за 400 франковъ и сошью себѣ новое платье къ Пасхѣ". Предисловіе, хотя и длинноватое, въ общемъ заключало въ себѣ больше комизма, чѣмъ комедія. Морелле вывелъ на сцену княгиню де Робекъ, какъ мы знаемъ, къ великому скандалу Вольтера, и былъ, за свой проступокъ, посаженъ въ Бастилію, благодаря чему сразу прославился. (См. Cm. Mél. de litt. et de philos, du dix-huitième siècle, par l'abbé Morelle, Lepetit, 1818, II, 3).}.