Изъ всѣхъ враговъ энциклопедистовъ самымъ неутомимымъ и самымъ мужественнымъ былъ Фреронъ, очень мѣтко прозванный "пугаломъ философовъ". Атеистъ, какъ и Дидро, и, какъ и онъ, стоя во главѣ настоящей энциклопедіи, -- его журналъ давалъ отчеты обо всемъ, во всѣхъ областяхъ званія, -- Фреронъ двадцать семь лѣтъ сражался съ философами съ упорствомъ бретонца и мужествомъ настоящаго критика {Фреронъ редактировалъ "Lettres sur quelques écrits de ее temps" (съ 1747 по 1756 г.), въ 12-ти томахъ, -- а послѣ этого руководилъ "Année littéraire", съ 183 томахъ (съ 1756 по 1774 г.).}.
Хорошій ученикъ іезуитовъ, остававшійся имъ всю жизнь, онъ зналъ мало и очень искренно удивлялся, какъ люди рѣшались въ вопросахъ религіи и литературы думать иначе, чѣмъ думали великіе писатели предшествовавшаго вѣка: "они не понимаютъ (философы), что нужно только хорошенько развивать идеи, которыя находятся въ умѣ каждаго человѣка". Такъ говорить Фреронъ въ своей рѣчи при вступленіи въ академію Нанси. Это былъ классикъ, запоздавшій въ вѣкѣ просвѣщенія, но уже по этому самому способный, -- если не оцѣнить оригинальность философской мысли, такъ, по крайней мѣрѣ, критически отнестись къ плохому слогу философовъ. Онъ происходилъ, со стороны матери, отъ поэта, который когда-то быль "тираномъ словъ и слоговъ", и, чтобы не отстать отъ своего предка, не боялся напоминать самому Вольтеру о начальныхъ правилахъ грамматики. Такъ онъ писалъ, съ важностью школьнаго учителя, что "произведенія Вольтера кишатъ грамматическими ошибками". Зато онъ обладалъ двумя качествами, весьма цѣнными въ критикѣ: ироніей, которую, за исключеніемъ Вольтера, энциклопедисты рѣдко пускали въ ходъ, -- и хорошо дѣлали, -- и умѣренностью, которой такъ мало отличались его враги: даже самый умный изъ нихъ меньше всего сдерживался въ своихъ выраженіяхъ.
Съ такими доспѣхами Фреронъ выступаетъ въ походъ противъ энциклопедистовъ. Не довольствуясь собственными насмѣшками надъ неумѣньемъ работниковъ, возводящихъ "Вавилонскую башню", онъ ищетъ всюду помощниковъ и заставляетъ писать себѣ письма, дѣйствительныя или мнимыя, съ возраженіями по поводу иногда забавныхъ ошибокъ и иногда дерзкихъ плагіатовъ энциклопедистовъ. То онъ поздравляетъ себя съ новостью; оказывается, олень обладаетъ способностью достигать "разумнаго возраста". То "воины", члены магистратуры и даже повара, возмущаются статьями, касающимися ихъ профессій; лакеи XVIII вѣка громко критикуютъ "нѣкоторые соусы, указанные (и подробно объясненные) въ этомъ сборникѣ нашихъ знаніи". То какой то Мерсене д'Егюи доказываетъ, вооружившись текстами, что у него слово въ слово украли его статью граверъ, напечатанную въ Меркуріи. Но развѣ весь словарь, восклицаетъ Фреронъ, "что-либо иное, какъ не новое, плохо задуманное и плохо исполненное изданіе множества уже напечатанныхъ раньше книгъ?" Причемъ Фреронъ не безъ основанія прибавляетъ, -- это относилось уже прямо къ Дидро, какъ къ автору философскихъ статей, -- что многіе философскіе взгляды были отовсюду понадерганы и, главнымъ образомъ, взяты изъ Словаря Брюкера. Однако на него не ссылались, такъ какъ о своихъ кредиторахъ говорить не принято!
Наконецъ, обращаясь непосредственно къ обоимъ главарямъ предпріятія, онъ, во первыхъ, утверждалъ, опираясь на рядъ встрѣченныхъ имъ безсмыслицъ, что переводчикъ Тацита, Даламберъ, "забылъ элементарныя свѣдѣнія по латинскому языку", и, во вторыхъ, извинялся въ томъ, что не понимаетъ "высокопарной галиматьи" Дидро. Или, цитируя фразу послѣдняго, "эта статья подвергнется обрѣзанію наравнѣ съ другими", Фреронъ прибавлялъ, ядовито намекая на одно изъ другихъ неудачныхъ выраженіи Дидро: "согласитесь, милостивый государь, что такъ не писали даже "въ вѣкъ безвкусія".
Кто другой, кромѣ Дидро, могъ принять на свой счетъ слѣдующее язвительное правило нашего критика: "Всѣ согласны съ тѣмъ, что нужно вкладывать огонь въ произведеніе, но такой, который бы согрѣвалъ его, а не сжигалъ". Въ другомъ мѣстѣ у него встрѣчается не менѣе удачное замѣчаніе: "Они открыли, что при помощи энтузіазма вѣрнѣе всего познаются свойства вещей", и онъ отсылаетъ читателя къ разговорамъ въ "Незаконномъ сынѣ", чего могъ бы и не дѣлать.
Во всѣхъ этихъ нападкахъ, оскорбительныхъ, какъ сама истина, Фреронъ говоритъ, какъ критикъ, -- а ему отвѣтили грубой бранью, которая должна быть вдвойнѣ поставлена въ вину обидчикамъ, такъ какъ она позорила его доброе имя передъ потомствомъ. Дидро, въ своемъ "Опытѣ исторіи Клавдія и Нерона", назвавъ нѣкоего Суилія мошенникокъ, прибавляетъ, говоря о Фреронѣ: "Когда какому-нибудь цензору въ этомъ родѣ приходится защищать такихъ Суиліевъ, можетъ быть, онъ защищаетъ самаго себя". Гриммъ ухитряется перещеголять Дидро въ этихъ злостныхъ выходкахъ. Онъ сообщаетъ своимъ благороднымъ корреспондентамъ въ Германіи, что Фреронъ совершилъ путешествіе въ Нижнюю Бретань съ тѣмъ, чтобы получить наслѣдство отъ племянницы, которая "выгодно торговала своими прелестями въ наиболѣе посѣщаемыхъ провинціальныхъ портахъ". Затѣмъ, повторяя одну неприличную шутку Вольтера на счетъ Фрерона, онъ разсказываетъ, со своей нѣмецкой развязностью, что, когда этотъ журналистъ пріѣхалъ въ Брестъ, начальникъ галеръ спросилъ его, не пріѣхалъ-ли онъ туда, чтобы вступить во владѣніе своей бенефиціей. Когда Фрерона собираются засадить въ Форть-Левекъ за то, что онъ имѣлъ дерзость критиковать актрису Клеронъ, Гриммъ забавляется надъ тѣмъ, что Алиборонъ-Фреронъ, во избѣжаніе тюрьмы, обращался къ покровительству французской королевы. И онъ смѣется надъ этимъ, когда самъ игралъ роль пошлаго льстеца при Екатеринѣ и мелкихъ германскихъ князькахъ. Вообще Гриммъ отзывается о Фреронѣ, который все-таки былъ его собратъ, въ такомъ шутливомъ тонѣ, какъ будто онъ не считаетъ его даже достойнымъ своего гнѣва, и самъ, бывшій любовникомъ, хуже того -- гостемъ М-me д'Епинэ, иронически называетъ его "добродѣтельнымъ Фрерономъ".
Извѣстно, что Вольтеръ переполнилъ чашу оскорбленій, поставивъ свою "Шотландку". Энциклопедисты сдѣлали ошибку, аплодируя этой сатирѣ послѣ своихъ громкихъ жалобъ на Философовъ Палиссо. Двадцать лѣтъ спустя послѣ этого скандальнаго представленія, Дидро осмѣливался еще говорить: "Благодаря "Шотландкѣ" мы нѣсколько разъ въ годъ на полъ часа вспоминаемъ, что существовалъ нѣкій Уаспъ {Англійское Wasp по французски Frelon, т. е. шершень и литературный воръ, а фамилія писателя -- Fréron. Примѣч. перев.}, который постоянно клялся, но никогда не держалъ пари". Намъ, слава Богу, не надо говорить о "Шотландкѣ"; замѣтимъ только, что представленіе этой злостной пьесы, злостной во всѣхъ значеніяхъ этого слова, состоялось 29-го іюля 1760 г., а 20-го сентября 1759 г. тотъ, кого Вольтеръ называть "плутомъ и осломъ", -- мы приводимъ только самыя мягкія изъ его выраженіи, -- писалъ о М-me дю Шателе слѣдующее: "Память о ней дорога всѣмъ, кто зналъ ее близко и былъ въ состояніи убѣдиться въ широтѣ ни ума и величіи ея души". И далѣе -- о самомъ Вольтерѣ и его Философіи Ньютона: "Никогда поэзія ни поднималась на такую высоту". Эта трогательныя выраженія о подругѣ, такъ горько, какъ говорятъ, оплаканной, и столько искреннихъ похвалъ "магической силѣ его стиля" удержали бы всякаго другого, за исключеніемъ Вольтера, отъ выставленія на публичное осмѣяніе человѣка, виновнаго только въ томъ, что онъ свободно говорилъ о произведеніяхъ Вольтера.
Но въ этомъ именно и состояло ужасное преступленіе "литературнаго осла": вѣдь весь лагерь энциклопедистовъ находилъ, что профессіональныя критикъ, который отъ времени до времени не поетъ te Dortidium или, по меньшей мѣрѣ, te Voltarium, не можетъ не быть очень сквернымъ человѣкомъ. Настоящіе негодяи, -- возражалъ Фреронь, -- тѣ, кто старается очернить честнаго человѣка. Повидимому, въ обществѣ принято клеветать и безчеститъ ближняго, и запрещено говорить, что такой-то написалъ плохую книжку. Критика произведеній есть дѣло ужа, и чувство тутъ же причемъ. Если считать человѣка дурнымъ за его дурной отзывъ о трагедіи, нашлось бы, навѣрное, много скверныхъ людей. Можно быть добрымъ гражданиномъ и находить большую часть произведенія нашего вѣка жалкими. Что бы Вольтеръ о немъ ни говорилъ, а этотъ "прохвостъ" и разумно, и стойко отстаиваетъ право критики. Въ одномъ письмѣ къ Петру Руссо, редактору "Энциклопедическаго журнала", Вольтеръ притворяется, что не понимаетъ разницы между литературной критикой и "сатирой въ прозѣ, этимъ жалкимъ произведеніемъ", говоритъ, что, "по его мнѣнію, немного смѣло браться за оцѣнку всякихъ произведеній; лучше было самому писать хорошія вещи". На это нелѣпое возраженіе, которое ему еще раньше Вольтера дѣлали менѣе умные люди, Фреронъ тогда же возражалъ не безъ остроумія: "Если не хватаетъ таланта писать плохія драматическія произведенія, можно все-таки обладать достаточнымъ здравымъ смысломъ и развитіемъ, чтобы судить о нихъ. Вѣдь и тѣмъ, кто апплодируеть, слѣдовало бы сказать: прежде чѣмъ находить эту трагедію хорошей, напишите сами что-нибудь лучше. Да развѣ для того, чтобы умѣть распознавать хорошее и дурное, требуется не одинаковое развитіе? Но поэты никогда не требуютъ отъ своихъ поклонниковъ того, чего требуютъ отъ своихъ критиковъ". Въ сущности, Вольтеръ не могъ простить Фрерону его проницательности, такъ какъ мало кто изъ современниковъ такъ хорошо понималъ и такъ ясно опредѣлялъ, какъ Фреронь, чего недоставало Вольтеру: "Я думаю, что нельзя бытъ способнѣе Вольтера, и, можетъ быть, онъ первый, сумѣвшій замѣнить геніальность силой ужа".
Наконецъ, онъ нападаетъ не на частную жизнь, какъ это недобросовѣстно дѣлаютъ его противники, а только на произведеніи писателей, и, защитникъ трона и алтаря, онъ одинъ, въ этой продолжительной борьбѣ, былъ настоящимъ борцомъ за свободу. У него хватило мужества до конца присутствовать на представленіи "Шотландіи", слышать, какъ его со сцены бранятъ "плутомъ, гадиной и паукомъ", и у него хватаетъ самообладанія написать, въ формѣ отчета, остроумное "Донесеніе о великомъ сраженіи, происходившемъ во "Французской Комедіи". Дидро (Dortidius), какъ говорится въ отчетѣ, сидѣлъ въ партерѣ въ центрѣ арміи энциклопедистовъ. Его единогласно избрали въ генералы: "его лицо пылало, глаза смотрѣли свирѣпо, волосы были растрепаны, всѣ чувства возбуждены, какъ это бываетъ съ нимъ, когда, подъ вліяніемъ божественнаго вдохновенія, онъ изрекаетъ съ высоты философскаго треножника свои пророчества. Этотъ центръ заключалъ въ себѣ цвѣтъ войска, т.-e. всѣхъ, работающихъ надъ великимъ словаремъ, пріостановка котораго "вырвала стонъ изъ груди Европы" (выраженія Вольтера). Тотъ же Дидро докладываетъ, послѣ побѣды, о перипетіяхъ сраженія всѣмъ, -- философскому Сенату, засѣдающему въ Тюльери: "Храбрый Dortidius изложилъ ходъ событія высокимъ, но непонятнымъ слогомъ". Развѣ человѣкъ, способный колоть философовъ такими острыми эпиграммами, не заслуживалъ "желѣзнаго ошейника"? Какъ же слѣдуетъ отнестись, восклицаетъ Вольтеръ, къ де-Малербу, который терпитъ подобныя "низости?-- если Фреронъ послѣдній изъ людей, то его покровитель, навѣрное, предпослѣдній".
Не одинъ Вольтеръ, со свойственнымъ ему потокомъ ругательствъ по адресу противниковъ, требовалъ, чтобы Фрерону зажали ротъ. Другой проповѣдникъ терпимости, Даламберъ, въ своемъ заявленіи директору по дѣламъ печати, какъ мы сейчасъ увидимъ, придравшись къ пустому поводу, хотѣлъ подвергнуть этого независимаго журналиста строгой отвѣтственности: "Въ одномъ мѣстѣ Какуаковъ (Даламбера безпокоили Какуаки!) говорится о геометріи. Фреронъ, приводя это мѣсто, дѣлаетъ примѣчаніе, въ которомъ цитируетъ одно изъ моихъ сочиненій, чтобы показать, что авторъ подразумѣвалъ здѣсь меня. Мои друзья поставили мнѣ на видъ, что обвиненія автора Какуаковъ (на самомъ дѣлѣ -- безобидныя пошлости) слишкомъ серьезны и слишкомъ жестоки, чтобы я могъ позволять припутывать къ нимъ мое имя; поэтому осмѣливаюсь принести вамъ жалобу на Фрерона за комментаріи, которыя онъ написалъ по моему адресу, и просить васъ разобрать это дѣло". Тогда то Малербъ, несмотря на свое расположеніе къ философамъ, не выдержалъ и написалъ къ Морелле приведенное выше письмо: оно осталось на совѣсти энциклопедистовъ. Фреронъ, въ концѣ концовъ, имѣлъ право сказать въ своей "литературной гадинѣ:" "Философы, и во главѣ ихъ г. Вольтеръ, постоянно жалуются на преслѣдованія, а сами, преслѣдуя меня, пустили въ ходъ всю свою силу и всю свою ловкость". Онъ быль также правъ, когда писалъ Фавару: "Развѣ я жаловался кому-нибудь на "Шотландку?" Я рѣшился не обращать вниманія на эту гадкую и грубую сатиру".