Такимъ образомъ, благодаря стараніямъ обѣихъ сторонъ, пропасть, между философами и католиками все раздвигалась. Но противорѣчія между католицизмомъ и наукой и невозможность служить одновременно имъ обоимъ было опаснѣе для католичества, чѣмъ для науки, такъ какъ въ вѣкъ Ньютона и Даламбера нельзя уже было отказаться отъ науки. Итакъ, если бы защитники церкви лучше понимали ея интересы, они не стали бы усиливать и подчеркивать разногласіе между нею и наукой. Не стали бы писать книгъ съ такимъ безсмысленнымъ заглавіемъ: "Противорѣчіе между религіей и природой" и указывать на это противорѣчіе такъ рѣзко, какъ это дѣлалъ авторъ, отецъ Ричардъ: "Естественное объясненіе вещей допустимо настолько, насколько оно не расходятся съ откровеніемъ; но если даваемыя объясненія становятся въ противорѣчіе съ откровеніемъ, несомнѣнно -- они ложны; ибо, если бы они не были ложны, мы должны бы были допустить, что Богъ солгалъ". Ужасная дилемма, которая была на руку философамъ, такъ какъ на самомъ дѣлѣ было невозможно считать научныя открытія ложными и утверждать, что Моисей, какъ натуралистъ, стоялъ выше Бюффона, и философы съ радостью остановились на второмъ заключеніи, что истолкователи "солгали".
Приходилось также мириться и съ демонами, которые пользовались и даже злоупотребляли своимъ нравомъ губить несчастныхъ съумасшедшихъ, которыхъ жгли на кострахъ, какъ колдуновъ и кудесниковъ. Церковь поддерживала это ужасное суевѣріе, заставляя читать съ кафедры, по старымъ требникамъ, молитвы, которыя должны были выгонять бѣсовъ и пугать дьявола. Надо, впрочемъ, прибавить, что вина въ данномъ случаѣ ложится не на одну церковь, что удивительные приговоры магистратуры, направленные противъ колдуновъ, оправдывали поведеніе священниковъ {См. рѣшенія Парижскаго парламента у P. Le Zrun: Hist. critiq. da pratiqua superstitieuses, IV, 451.}. Мало того, -- когда философы съ торжествомъ указывали, что, "дьявольскія навожденія" рѣдкость въ XVIII в., именно одинъ изъ членовъ судейскаго сословіи, ожесточеннѣйшій противникъ философовъ, Мюйяръ де Вугланъ взялся отвѣчать имъ. Отвѣтъ его настолько забавенъ, глупая проницательность судей того времени выступаетъ въ немъ такъ ясно, что стоитъ принести этотъ отвѣтъ: "Развѣ нельзя обратить противъ теоріи нашихъ вольнодумцевъ логическій выводъ изъ того факта, что дьявольскія навожденія стали очень рѣдки въ нашъ вѣкъ? Если примѣры навожденій повторялись чаще во времена невѣжества, такъ это потому, что въ то время всѣ вѣрили, такъ что дьяволъ могъ соблазнять людей только при помощи суевѣрія. А въ нашъ вѣкъ, когда люди кичатся своимъ невѣріемъ и сомнѣніемъ въ самыхъ незыблемыхъ истинахъ, подобныя знаменія, подтверждающія существованіе демоновъ, повели бы неизбѣжно къ ниспроверженію того самаго царства, которое врагъ человѣческаго рода такъ старается расширить и укрѣпить" {М. de Vouglans Loia criminelles de la France dans leur ordre naturel, édlt. 1780, III, 103.} (царство скептицизма). Такимъ образомъ дьяволъ скрывался, чтобы не мѣшать философамъ, такъ какъ они хотя и отрицали его, работали въ сущности въ его пользу, увеличивая число невѣрующихъ. Тутъ ужъ такое коварное хитросплетенье, что въ самомъ дѣлѣ, нельзя не признать тутъ вліянія злого духа.
Философы осуждали и осмѣивали безбрачіе, какъ безсмысленный и дерзкій вызовъ той же природѣ. Мы избавимъ читателя отъ ихъ шутокъ (впрочемъ онѣ стали ходячими среди французовъ) надъ монахами и монастырями. Насъ интересуютъ только отвѣты анти-энциклопедистовъ на нападки философовъ по этому щекотливому вопросу. Философы утверждали, что въ глазахъ церкви бракъ санъ по себѣ проступокъ. Ни въ какомъ случаѣ, возражали богословы, любители лукавыхъ разграниченій: "воздержаніе есть только болѣе совершенное состояніе, пригодное для небольшого кружка избранныхъ, которыхъ Богъ предназначилъ къ этому"! Но этотъ небольшой кружокъ, эти избранные, между прочимъ болѣе совершенны именно потому, что они не вступаютъ въ бракъ; для нихъ вступить въ бракъ значило бы пасть и унизиться, -- слѣдовательно, въ глазахъ католиковъ бракъ есть проступокъ. Философы указывали еще на то, что безбрачіе уменьшаетъ народонаселеніе. Тѣмъ лучше, -- восклицалъ въ своемъ пастырскомъ посланій въ 1763 г. добрый епископъ Пюйскій, -- какая это удивительная предусмотрительность со стороны церкви -- если бы всѣ женились, "земля оказалась бы слишкомъ тѣсной, чтобы вмѣстить людей, и трава сл ишкомъ короткой, чтобы ихъ накормить". Разъ дѣло шло о томъ, чтобы сберечь траву для цѣломудренныхъ аббатовь, то у кого хватило бы жестокости лишать ихъ этого угощенія? Кавейракъ (Caveyrac), какъ человѣкъ болѣе догадливый, чѣмъ епископъ Пюйскій, нашелъ довольно смѣлое возраженіе, зажалъ имъ ротъ не одному философу и привлекъ насмѣшниковъ на сторону церкви: "почему же наши академики и философы сани не женятся? Почему они не слѣдуютъ примѣру Тирако (Tiraqueau), этой образцовой парочки, гдѣ жена каждый годъ приносила но ребенку, а мужъ разрѣшался отъ бремени томомъ". На этотъ разъ Даламберъ не сталъ отвѣчать Кавейраку.
По мнѣнію отца Гриффе, "Вольтеръ всегда исходитъ изъ ложнаго принципа, что законы природы непреложны". Вѣроятно, въ опроверженіе этой мнимой непреложности, Бержье писалъ: "Этотъ текстъ означаетъ только, что у Ѳарры стали рождаться дѣти на семидесятомъ году, также какъ у Ноя -- на сто пятомъ! Развѣ не правъ былъ Паскалъ, написавшій слѣдующія знаменательныя слова, которыя аббатство Порть-Руаяля (Port-Royal) поспѣшило исправитъ: "Религія, противорѣчащая природѣ, противорѣчащая здравому смыслу, есть единственная религія, которая всегда существовала"?
Католическая церковь, какъ мы видѣли, безусловно отвергала и природу съ ея правами и науку съ ея завоеваніями, какъ только природа и наука расходились съ традиціями. Но развѣ окончательная провѣрка не должна принадлежать разуму? А въ такомъ случаѣ католикамъ предстояло снизойти до защиты своихъ убежденій передъ упрямыми резонерами-энциклопедистами. Здѣсь передъ лицомъ разума положеніе католической церкви уже менѣе прочно, чѣмъ передъ лицомъ тогдашней науки. Католическая церковь, едва ступивъ на скользкій нутъ спора, который, какъ она хорошо знаетъ, ведетъ къ гибели, сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ и круто поворачивала назадъ, прикрываясь своей непогрѣшимостью. Надо сознаться, теологи очутились въ скверномъ положеніи: отказываясь разсуждать, они оставляли поле битвы за философами и своимъ невыгоднымъ молчаніемъ какъ бы признавались въ своемъ безсиліи и бросали церковный корабль, безъ снастей на произволъ лжи и нечестія. Когда же, напротивъ, они соглашались обсуждать основы своихъ взглядовъ, то попадали въ ловушку, которой не съумѣлъ бы избѣгнуть ни одинъ апологетъ, будь онъ хоть семи пядей во лбу. Вводя въ свой споръ съ противниками элементъ разума, они тѣмъ самымъ допускали, что авторитетъ требуетъ доказательствъ, иными словами подрывали этотъ авторитетъ. Они признавали за разумомъ права, которыми разумъ немедленно пользовался для расширенія области своихъ изслѣдованій и завоеваній. Имъ приходилось преслѣдовать двѣ цѣли, другъ друга исключающія: доказать, такъ какъ они обращались къ невѣрующимъ, истинность религіи, единственнымъ доказательствомъ которой служитъ признаніе ее людьми, ее исповѣдующими. Тогда они стали ссылаться то на разумъ, то на авторитетъ, и въ своихъ безсвязныхъ апологіяхъ, перемѣшивать, доказательства съ бранью и проклятіями.
Большинство изъ нихъ пытается отвести разуму мѣсто, по возможности самое маленькое мѣсто, и различаетъ два рода изслѣдованія: изслѣдованіе доказательствъ откровенія и изслѣдованіе откровенныхъ догматовъ. "Первое -- необходимо, -- говоритъ Бержье, -- и къ тому же очень легко, такъ какъ факты, которыми бываетъ засвидѣтельствовано откровеніе, настолько достовѣрны, что самый невѣжественный человѣкъ можетъ въ нихъ убѣдиться. Но разъ только достовѣрно извѣстно, что тотъ или другой догматъ сообщенъ путемъ откровенія, наша религія запрещаетъ разуму изслѣдованіе этого догмата". Нужно еще, заявляетъ Бержье, чтобы истина откровенія бросалась въ глаза, и чтобы невозможно было отрицать факты, которые его устанавливаютъ. Вольтеръ замѣчаетъ, "что надо быть очень способнымъ, чтобы понимать пророчество" { Dict. philosopha art. prophéties. }. Понимать нѣтъ никакой надобности, говорили въ свою очередь теологи; достаточно познать истины, кажущіяся съ перваго взгляда, по выраженію Паскаля, "нѣкоторой натяжкой". Какъ будто можно познать то, чего совершенно не понимаешь! Такимъ образомъ то, что они называли "разумнымъ подчиненіемъ", было, въ концѣ концовъ, подчиненіемъ разума. Они говорили. напримѣръ, что "очевидная истина не перестаетъ пребывать таковой, хоти ей и противопоставляютъ неразрѣшимыя трудности" {Le P. Richard: его опроверженіе de Robinet, p. 40.}. Основы божественныхъ истинъ по самой природѣ вещей, говорилъ другой, не подлежатъ суду разума, поэтому самое разумное вѣрить, не понимая ихъ {Le P. Gauchat: Lettres critiques, t. X. Боссюетъ сказанъ, по поводу таинствъ, "что нужно вѣрить и покланяться тому, чего мы не понимаемъ-. (II Avertissement aux protestante).}.
Во всякомъ случаѣ дурной методъ, который отказывается убѣждать насъ доводами; лучше наивный методъ тѣхъ защитниковъ католичества, которые только выставляли на видъ заблужденія энциклопедистовъ, полагая, что скептицизмъ философовъ неизбѣжно приведетъ всѣхъ въ ужасъ и явится самымъ лучшимъ опроверженіемъ.
Но есть еще другой способъ вести споръ; онъ скорѣе разрѣшаетъ всѣ недоразумѣнія: надо увѣрять, что противникъ -- или негодяй, или дуракъ: "чтобы быть скептикомъ, спокойно говорить Бержье, надо дойти до полнаго отупѣнія". Правда, на этой почвѣ, на почвѣ ругательствъ, философы, съ чѣмъ ихъ нельзя поздравить, одержали блестящую и легкую побѣду.
Философы, по крайней мѣрѣ, имѣли полное основаніе осыпать своихъ противниковъ бранью, когда, во ими третьяго принципа, начертаннаго на ихъ знамени, во имя человѣчности, они возмущались нетерпимостью духовенства. Было ли ихъ негодованіе справедливо, -- это мы сейчасъ увидимъ. Вообще нетерпимость ХVIII вѣка извѣстна только по тѣмъ знаменитымъ жертвамъ, защиту которыхъ взяли на себя философы. Но здѣсь будетъ вполнѣ умѣстно вкратцѣ въ подлинныхъ выраженіяхъ, изложить нѣкоторыя изъ странныхъ правилъ, которыя были формулированы въ то время гонителями; и они съ невозмутимымъ спокойствіемъ противопоставляли ихъ тому, что пренебрежительно называли философскимъ духомъ вѣротерпимости.
Прежде всего надо изгнать всѣхъ свободомыслящихъ: развѣ католическая церковь не постановила разъ навсегда, что нужно думать и во что слѣдуетъ вѣрить? И въ то время, какъ философы вынуждены издавать свои произведенія безъ подписи или, если они хотятъ сохранить привилегіи, говорить не то, что думаютъ; въ то время, какъ однихъ, какъ, напримѣръ, Морелле, засаживаютъ въ Бастилію, а относительно другихъ, -- какъ это сдѣлали съ Руссо, -- издаютъ постановленіи объ арестѣ; въ это-то время нѣкій аббатъ Сенъ-Сиръ находить смѣшнымъ, что авторъ Вступительной бесѣды позволилъ себѣ заявить. будто "истинной философіи необходима свобода". Каждый разъ, какъ появляется хоть сколько-нибудь смѣлая книга на какую бы то ни было тему, католическая церковь спѣшитъ всякими способами, -- устами епископовъ въ генеральныхъ собраніяхъ, перомъ богослововъ и памфлетистовъ, -- предать гнѣву Сорбонны, осужденію парламента и суровой карѣ короля невѣрующаго, "дерзнувшаго поднять голову", и мыслителя, осмѣлившагося сказать новое слово. "Развѣ на самомъ дѣлѣ, восклицаетъ одинъ богословъ, не свѣтская терпимость и создала успѣхъ деизма? Къ счастью, восклицаетъ онъ, перевѣсъ никогда не будетъ на вашей сторонѣ. Судъ пуститъ въ васъ молніеносную стрѣлу, которая заставитъ себя уважать больше, чѣмъ тѣ стрѣлы, которыми вы такъ давно пренебрегаете".