— Благодарю. Зато, оказав мне милость по женской своей доброте, вы можете потребовать у меня в дар все, что вам захочется, что король в силах сделать! Но, увы, нам пора расстаться. Сегодня у нас Совет. Какая скука!.. Да, наш брат, Карл Пятый, вносит много осложнений в дела короля. Он идет на хитрости, а не на рыцарские подвиги, пускает в ход перо, а не шпагу, и это постыдно. Честное слово, по-моему, следует изобрести новые названия для столь искусного и ловкого ведения государственных дел!.. Прощайте, моя любимая, я постараюсь быть хитрым и ловким. Какая вы счастливица: вам надобно лишь одно — всегда быть прекрасной! И небеса все для этого сделали. Прощайте же! Не поднимайтесь, паж ждет меня в передней. До свидания, и думайте обо мне.
— Всегда думаю, сир.
И, посылая прощальный воздушный поцелуй г-же д’Этамп, Франциск I приподнял портьеру и вышел, оставив в одиночестве прекрасную герцогиню, которая, следует признаться, была так верна своему обещанию, что тотчас же стала думать не о короле, а совсем об иных людях.
У г-жи д’Этамп была деятельная, страстная, честолюбивая натура. Герцогиня настойчиво домогалась и доблестно завоевала любовь короля, но ее мятежный ум скоро пресытился этой любовью, и она стала скучать. Адмирал Брион и граф де Лонгваль, которые ей одно время нравились, Диана де Пуатье, которую она возненавидела на вечные времена, не занимали всех ее помыслов; но уже с неделю душевная пустота герцогини заполнилась, и она снова стала жить, ибо вновь возненавидела и вновь полюбила. Она ненавидела Челлини и любила Асканио и сейчас, пока служанки одевали ее, размышляла о них. Когда все было готово, кроме прически, герцогине доложили о приходе парижского прево и виконта де Марманя.
Они принадлежали к числу самых ярых приверженцев герцогини в двух лагерях, которые образовались при дворе вокруг фаворитки дофина Дианы де Пуатье и г-жи д’Этамп. Другу оказываешь добрый прием, когда думаешь о враге. Г-жа д’Этамп с неизъяснимой грацией протянула руку для поцелуя хмурому прево и улыбающемуся виконту.
— Мессир прево, — сказала она д’Эстурвилю, и чувствовалось, что в гневе ее нет ничего напускного, а в сочувствии — ничего оскорбительного, — нам стало известно, как обошелся с вами, нашим лучшим другом, этот невежа итальянец, и мы до сих пор негодуем.
— Мадам, — отвечал д’Эстурвиль, намереваясь обратить в лесть даже свою неудачу, — стыдно было бы мне, если б нечестивец, которого не остановили ни ваша красота, ни ваша обходительность, пощадил бы седины и звания.
— О, дело в том, — промолвила Анна, — что король — а он, право, чересчур уж снисходителен к этим обнаглевшим чужестранцам — просил меня забыть об оскорблении, которое мне нанесли, и я о нем забыла.
— В таком случае, мадам, нашу просьбу, без сомнения, ждет плохой прием. Дозвольте же нам удалиться, умолчав о ней.
— Как, мессир д’Эстурвиль, да разве не была я вам другом во все времена, что бы ни случалось? Говорите же, говорите, или я рассержусь на такого недоверчивого друга!