-- Спасенъ! проговорила Алоиза, поднявъ глаза къ небу, какъ-бы благодаря Бога.
-- Онъ и теперь уже спасенъ, если только болѣзнь не возобновится; это вы можете сказать и той хорошенькой дѣвушкѣ, что ходитъ по два раза въ день узнавать о его положеніи: тутъ, конечно, скрывается любовь какой-нибудь важной дамы, не правда ли? Это иногда вещь прекрасная, а иногда -- гибельная.
-- О! у насъ она гибельная, ваша правда, сударь, сказала вздохнувъ Алоиза.
-- Ну, видно, Богу угодно, чтобъ онъ избавился отъ страсти точно такъ же, какъ отъ болѣзни, если только у страсти и у болѣзни не одни и тѣ же дѣйствія и причины. Но за одну я отвѣчаю, а за другую -- нѣтъ.
Нострадамусъ открылъ влажную, безчувственную руку, которую держалъ, и съ задумчивымъ вниманіемъ сталъ всматриваться въ ладонь этой руки. Онъ даже натянулъ кожу ладони на указательный и средній пальцы и, казалось, съ трудомъ старался что-то припомнить.
-- Это странно, сказалъ онъ въ-полголоса, какъ-бы самъ себѣ: -- вотъ ужь сколько разъ принимаюсь я изучать эту руку, и всякій разъ мнѣ кажется, что когда-то въ былое время я уже изслѣдовалъ ее. Но какіе же знаки поражали меня тогда? Умственная линія благопріятна; средняя -- сомнительна; но линія жизни -- совершенна. Впрочемъ, ничего необыкновеннаго. Господствующее свойство этого молодаго человѣка должно быть -- воля твердая, неуклонная, неумолимая какъ стрѣла, пущенная вѣрною рукою. Это все не то, что когда-то изумляло меня... Да притомъ, воспоминаніе это слишкомъ-темно у меня: оно должно быть очень-старинное; а вѣдь вашему господину, Алоиза, не больше двадцати-пяти лѣтъ, не такъ ли?
-- Только двадцать-четыре, сударь.
-- Стало-быть, онъ родился въ 1533... Не знаете ли вы, въ какой день онъ родился?
-- 6-го марта.
-- Но... не помните, утромъ, или вечеромъ?