Но Габріэлю становилось все лучше и лучше. Онъ началъ узнавать Алоизу и Мартэна-Герра, спрашивалъ чего ему было нужно, говорилъ кротко и печально, что доказывало, что онъ уже въ совершенной памяти.
Въ одно утро, въ первый разъ вставъ съ постели, онъ сказалъ Алоизѣ:
-- Кормилица, а что война?
-- Какая война, сударь?
-- А война съ Испаніей и Англіей?..
-- Ахъ, сударь! Про нее разсказываютъ столько грустнаго. Испанцамъ пришли на подмогу двѣнадцать тысячь Англичанъ и всѣ, говорятъ, вступили въ Пикардію. Дерутся по всей границѣ.
-- Тѣмъ лучше! сказалъ Габріэль.
Алоиза приписала этотъ отвѣтъ остатку бреда. Но на другой день, въ полномъ разсудкѣ, Габріэль сказалъ ей:
-- Вчера я тебя не спросилъ: герцогъ Гизъ воротился изъ Италіи?
-- Онъ ѣдетъ, сударь, отвѣчала удивленная Алоиза.