Слово, столь магически подѣйствовавшее на горожанъ, было произнесено Жаномъ Пеку а, старшиною цеха ткачей, гражданиномъ, котораго всѣ уважали, всѣ слушались и даже немного боялись въ городѣ.
Жанъ Пекуа былъ типомъ тѣхъ достойныхъ горожанъ, которые, бывало, любили свой родной городъ, какъ любятъ свою родную мать и свое родное дитя, которые боготворили и порою побранивали этотъ городъ, которые жили для него и, въ случаѣ надобности, умирали за него. Для честнаго Жана во всемъ мірѣ не существовало ничего, кромѣ Франціи, и во всей Франціи -- ничего, кромѣ Сен-Кентена. Никто не зналъ лучше его ни исторіи, ни старинныхъ обычаевъ, ни старинныхъ легендъ этого города. Но онъ зналъ не только прошлое Сен-Кентена: онъ зналъ и его настоящее; по-крайней-мѣрѣ, ему было извѣстно все, что происходило тамъ сколько-нибудь замѣчательнаго. Его мастерская была второю большою площадью, а деревянный домъ его, находившійся въ Улицѣ-св.-Мартина, былъ второго ратушею. Этотъ почтенный домъ вы непремѣнно замѣтили бы по красовавшейся на немъ странной вывѣскѣ, на которой былъ изображенъ ткацкій челнокъ между двухъ оленьихъ роговъ. Поводомъ къ этому замысловатому изображенію послужило слѣдующее обстоятельство. Одинъ изъ предковъ Жана Пеку а (Жанъ Пеку а считалъ своихъ предковъ какъ дворянинъ), тоже ткачъ по ремеслу, и въ добавокъ, отличный стрѣлокъ изъ лука, выкололъ стрѣлою, на разстояніи ста шаговъ, въ два пріема, оба глаза одному очень-красивому оленю. Его-то рога и были нарисованы потомъ на вывѣскѣ...
Теперь вамъ понятно, почему одно слово Жана заставило замолчать его согражданъ.
Возвратимтесь же въ совѣтъ, происходившій въ сен-кентенской ратушѣ.
Какъ-скоро все стихло въ залѣ, Жанъ Пекуа продолжалъ уже другимъ тономъ:
-- Выслушайте, что я скажу вамъ, мои любезные соотечественники и друзья. Чтобъ рѣшить, что должны мы дѣлать теперь, намъ должно припомнить, что уже сдѣлано нами. Заключеніе выйдетъ само-собою: какъ поступили мы, когда Филиберъ Эманцилъ подступилъ сюда, когда его Испанцы, Англичане и Нѣмцы, словно стадо саранчи, окружили нашъ городъ? Мы не роптали, не обвиняли Провидѣнія за то, что оно именно насъ избрало первою жертвою. Напротивъ, -- и въ этомъ отдастъ намъ справедливость самъ господинъ адмиралъ,-- со дня пріѣзда его къ намъ, мы помогали всѣмъ его начинаніямъ и лично, и имуществомъ. Мы отдали съѣстные припасы, свои деньги, отдали все другое, что могли, и принялись сами, кто за оружіе, кто за заступъ. Тѣ изъ насъ, которые не ходили въ караулъ на укрѣпленія, работали тамъ. Мы помогли навести на разумъ окрестныхъ крестьянъ, когда они не соглашались работать въ отплату за убѣжище, которое мы дали имъ у себя. Словомъ, мы сдѣлали все, чего можно требовать отъ невоенныхъ людей. Мы надѣялись за то, что государь нашъ, король, не забудетъ своихъ вѣрныхъ Сен-Кентенцевъ, что онъ изволитъ прислать намъ помощь. Это не сбылось. Ему не посчастливилось, но въ томъ невиновенъ его величество... Его величество изволилъ помочь намъ, чѣмъ могъ... Послѣ несчастія съ г. конетаблемъ прошло пять дней, и непріятель воспользовался этими пятью днями. Отъ него было три приступа, которые стоили намъ болѣе двухъ-сотъ человѣкъ. Послѣ того пушки не переставали гремѣть... Да вотъ, кстати, и теперь выстрѣлы... Мы, однакожь, не заговорили о сдачѣ; мы только стали прислушиваться, нѣтъ ли какого гула отъ новой намъ помощи, не идетъ ли кто опять изъ Парижа. Оттуда не слыхать ничего... Но винить въ томъ не кого. Король еще не успѣлъ собрать новой силы изъ остающихся у него войскъ: на это требуется не мало времени. Значитъ, надежды тутъ нѣтъ для насъ, дорогіе соотечественники и друзья! Съ другой стороны, вы слышали, что сказали г. Рамбулье и г. Локсфоръ. Я прибавлю еще къ этому, что они сказали совершенную правду. Въ солдатахъ у насъ, дѣйствительно, недостатокъ; городская стѣна пробита въ нѣсколькихъ мѣстахъ; словомъ, наша милая родина, нашъ старинный городъ гибнетъ...
-- Да, да! закричали горожане: -- надобно сдаться, надобно сдаться!
-- Какъ бы не такъ! отвѣчалъ Жанъ Пекуа: -- надобно умереть.
Это неожиданное заключеніе до того изумило присутствовавшихъ, что они не нашлись, чѣмъ возразить на него. Ткачъ воспользовался ихъ молчаніемъ и продолжалъ:
-- Да, надобно умереть. То, что мы уже сдѣлали до сегодня, указываетъ намъ, какъ должны мы поступить теперь. Г. Локсфоръ и г. Рамбулье говорятъ, что мы не можемъ сопротивляться. Но г. Колиньи изволитъ говорить, что мы должны сопротивляться. Станемъ же сопротивляться! Вы, конечно, не будете отрицать, любезные соотечественники и друзья, что я преданъ нашему дорогому Сен-Кентену. Я люблю его, какъ любилъ свою старушку-матушку. Каждое ядро, которое врѣзывается въ его почтенныя стѣны, точно будто ранитъ меня въ сердце. Но, не смотря на то, я нахожу, что мы должны исполнить волю господина-адмирала. Г. Колиньи знаетъ, что слѣдуетъ дѣлать. Онъ мудро взвѣсилъ теперешнее значеніе Сен-Кентена. Онъ находитъ, что Сен-Кентенъ долженъ погибнуть, какъ часовой на своемъ посту,-- и это совершенно справедливо. Не послушаться въ этомъ господина-адмирала можетъ развѣ только одинъ измѣнникъ отечества. Укрѣпленія наши разрушаются -- замѣнимъ ихъ нашими трупами; будемъ сопротивляться сколько станетъ силъ, недѣлю, два дня, часъ, сколько бы то ни было, но будемъ сопротивляться до послѣдняго издыханія. Этого требуетъ отъ насъ господинъ-адмиралъ, потому-что находитъ это необходимымъ, и я повторяю: мы обязаны повиноваться ему. За правоту своего требованія отвѣчаетъ онъ передъ Богомъ и государемъ нашимъ, королемъ. Тутъ все на его совѣсти.