Капитанъ былъ мужчина высокаго роста, смуглый, съ выразительнымъ лицомъ и рѣшительными пріемами. Не надо было отличаться большою наблюдательностью, чтобъ прочесть смѣлость въ его рѣзкихъ чертахъ, пылкость въ глазахъ, и энергическую волю въ очеркѣ его сжатыхъ губъ.
Товарищъ этого гордаго мечтателя былъ красивый молодой человѣкъ, съ проницательнымъ взоромъ, совершенно придворный по манерамъ изящнымъ и свободнымъ. Костюмъ его, сшитый по законамъ послѣдней моды, составлялъ странную противоположность съ простою, даже суровою одеждой капитана.
Смѣлая физіономія третьяго незнакомца, скромно стоявшаго у окна, отдѣльно отъ группы, невольно обращала на себя вниманіе; наблюдатель, даже самый недальновидный, тотчасъ замѣтилъ бы на этомъ широкомъ челѣ и въ этомъ рѣшительномъ и глубокомъ взорѣ признаки человѣка мыслящаго, скажемъ болѣе, геніальнаго.
Колиньи, обмѣнявшись нѣсколькими словами съ своимъ другомъ, подошелъ къ Габріэлю.
-- Извините, сказалъ ему адмиралъ: -- я не одинъ здѣсь хозяинъ и долженъ былъ попросить у братьевъ позволеніе открыть вамъ, въ какое общество я привелъ васъ.
-- И теперь мнѣ можно узнать объ этомъ? спросилъ Габріэль.
-- Теперь, любезный другъ, можете.
-- Гдѣ же я?
-- Въ бѣдной комнаткѣ, гдѣ происходили первыя тайныя собранія реформаторовъ, учениковъ Кальвина, и откуда этотъ учитель, сынъ бочара, долженъ былъ идти на костеръ. Но, вмѣсто того, торжествующій и сильный, Кальвинъ теперь находится въ Женевѣ; и одного воспоминанія о немъ довольно, чтобъ сырыя стѣны этой лачуги сіяли ярче, нежели стѣны Лувра, покрытыя золотыми арабесками.
Услышавъ имя Кальвина, Габріэль тотчасъ снялъ шляпу. Хотя пылкій молодой человѣкъ не занимался до этого времени религіозными и нравственными вопросами, однакожь онъ не принадлежалъ бы своему вѣку, еслибъ суровая и тревожная жизнь, грозный и высокій характеръ и смѣлое и безусловное ученіе творца реформы не занимали его воображенія.