-- Увы! сказала Бабета: -- зачѣмъ вы спрашиваете меня объ этомъ, меня, бѣдную, безсмысленную дѣвушку, которая умѣетъ только молиться и покоряться.
-- Зачѣмъ я спрашиваю, Бабета?... Послушай. Помнишь, въ какихъ чувствахъ къ Франціи и французамъ воспиталъ насъ отецъ?... Англичане всегда казались намъ не соотечественниками, но притѣснителями, и въ-продолженіе трехъ мѣсяцевъ никакая музыка не была такъ пріятна моимъ ушамъ, какъ та, которая звучитъ теперь.
-- Да! вскричалъ Жанъ: -- эта музыка всегда дѣйствуетъ на меня, какъ призывный голосъ родины.
-- Родина, сказалъ Пьеръ Пекуа: -- многочисленное семейство, обширное братство. Но хорошо ли жертвовать для нея другимъ братствомъ, другимъ очагомъ, другимъ семействомъ?..
-- На что намекаете вы, Пьеръ? спросила Бабета.
-- На то, отвѣчалъ Пьеръ:-- что въ грубыхъ, плебейскихъ, рабочихъ рукахъ твоего брата, Бабета, заключается, можетъ-быть, въ настоящую минуту судьба города Кале. Да, эти бѣдныя руки, каждый день чернѣющія отъ работы, могутъ отдать французскому королю ключъ Франціи.
-- И не рѣшаются! вскричала Бабета, которая, дѣйствительно, всосала съ молокомъ ненависть къ ярму, наложенному на Францію иностранцами.
-- Благородная дѣвушка! сказалъ Жанъ Пекуа.-- Да, ты была достойна нашего довѣрія.
-- Нѣтъ, ни сердце, ни руки не поколебались бы у меня, произнесъ Пьеръ:-- если бы я могъ самъ, безъ всякой помощи, возвратить прекрасный городъ королю Генриху II, или его представителю, герцогу Гизу. Но обстоятельства заставляютъ насъ употребить посредничество г-на д'Эксме.
-- Что жь? спросила Бабета, удивленная этою оговоркой.