-- Да, это сонъ, печально сказала Бабета:-- но не по тѣмъ причинамъ, которыя вы теперь высказали. Если бъ человѣкъ, такъ великодушно помогшій мнѣ, былъ даже старикъ, отцвѣтшій и угрюмый, я должна была бы считать его за молодаго, потому-что его поступокъ доказывалъ бы свѣжесть души, часто недоступную двадцатилѣтнему; онъ казался бы красавцемъ, потому-что такія, добрыя и высокія мысли могутъ давать его лицу благородный отпечатокъ; наконецъ, я находила бы его любезнымъ, потому-что онъ представилъ бы мнѣ самое полное доказательство любви, какое только возможно принести въ даръ женщинѣ. Мой долгъ и моя радость заключались бы въ любви къ нему, въ любви безпредѣльной... И это очень-просто и понятно. Но только невозможно найдти самоотверженіе, о которомъ вы говорите, братецъ, самоотверженіе для бѣдной дѣвушки, подобной мнѣ, лишенной красоты и чести. Можетъ-быть, найдутся люди съ высокимъ характеромъ и великодушные, которымъ прійдетъ на минуту мысль о такой жертвѣ: и довольно этого; но, обдумавъ хорошенько, они откажутся отъ минутнаго увлеченія состраданіемъ, и я снова упаду изъ надежды въ отчаяніе. Вотъ, мой добрый Жанъ, настоящія причины, почему ваше предположеніе -- одинъ сонъ.
-- Но если это истина? неожиданно спросилъ Габріэль, вставая съ своего мѣста.
-- Какъ? Что сказали вы? вскричала въ замѣшательствѣ Бабета Пекуа.
-- Я сказалъ, Бабета, отвѣчалъ Габріэль: -- что этотъ великодушный, преданный человѣкъ существуетъ.
-- А вы знаете его? спросилъ изумленный Пьеръ.
-- Знаю, отвѣчалъ съ улыбкою молодой человѣкъ: -- онъ дѣйствительно любитъ васъ, Бабета, но любитъ нѣжною, отеческою любовью, любовью, готовою покровительствовать и прощать. Итакъ, хотите ли вы, не задумываясь, принять его жертву, чуждую всякаго презрѣнія и внушенную столько же самою нѣжною жалосгью, сколько самою чистосердечною преданностью. Притомъ, вы даете столько же, сколько получаете, Бабета: вы получите честь и дадите счастіе; потому-что тотъ, который васъ любитъ, одинокъ на землѣ; нѣтъ у него ни радости, ни интересовъ, ни будущности; вы можете доставить ему все это, и отъ васъ зависитъ сдѣлать его такъ же счастливымъ сегодня, сколько, со временемъ, онъ сдѣлаетъ васъ счастливою. Не правда ли, Жанъ Пекуа?..
-- Но... г-нъ виконтъ... я не понимаю... проговорилъ Жанъ, дрожа какъ листокъ на стеблѣ.
-- Да, Жанъ, продолжалъ улыбаясь Габріэль: -- да, можетъ-быть, вы не знаете одного, не знаете, что Бабета въ свою очередь чувствуетъ не только глубокое уваженіе, не только благодарность къ тому, который любитъ ее, она чувствуетъ еще благочестивую привязанность. Бабета если не угадала, то, по-краиней-мѣрѣ, неясно предчувствовала вашу любовь къ ней, и эта любовь сначала возвысила бѣдную дѣвушку въ ея собственныхъ глазахъ, потомъ тронула ее, послѣ дала ей надежду на счастіе. Съ-тѣхъ-поръ, Бабета почувствовала такое сильное отвращеніе къ обманувшему ее мерзавцу. Вотъ отъ-чего сейчасъ на колѣняхъ она умоляла брата не соединять ее ужасными узами съ тѣмъ, къ которому, изъ какого-то страха и удивленія, она хранила привязанность, ошибочно принимая это чувство за любовь... Но только теперь Бабета поняла что такое любовь, и приноситъ ее въ даръ своему избавителю... Кажется, я не ошибаюсь, Бабета?
-- Право... г-нъ виконтъ... я не знаю, сказала Бабета, блѣдная какъ снѣгъ.
-- Одна не знаетъ, другой не понимаетъ, продолжалъ Габріэль.-- Бабета, Жанъ, не-уже-ли вы не знаете самихъ себя? Неужели вы не понимаете своихъ собственныхъ чувствъ?.. Перестаньте, этого не можетъ быть! Не я долженъ говорить вамъ, Бабета, что васъ любитъ Жанъ, или увѣрять васъ, Жанъ, что вы любимы Бабетой. Вы знали это прежде меня.