-- Государь, сказалъ почтительно, но смѣло Габріэль: -- государь, простите мнѣ, что теперь я болѣе не называюсь виконтомъ д'Эксме.
-- Какъ? произнесъ Генрихъ II, сдвинувъ густыя брови.
-- Государь, продолжалъ Габріэль: -- со дня взятія Кале мнѣ казалось, что я въ правѣ называться своимъ настоящимъ именемъ, и носить свой дѣйствительный титулъ -- виконта Монгомери.
При этомъ имени, которое уже столько лѣтъ не произносили вслухъ при дворѣ, въ толпѣ раздался взрывъ удивленія. Этотъ молодой человѣкъ называетъ себя виконтомъ Монгомери; слѣдовательно, графъ Монгомери, вѣроятно отецъ его, еще живъ! Послѣ такого долгаго, безвѣстнаго отсутствія, что значитъ возвращеніе этого древняго имени, нѣкогда столь славнаго?
Король не слышалъ этихъ замѣчаній, такъ-сказать, безмолвныхъ, но онъ легко угадывалъ ихъ; лицо его сдѣлалось блѣднѣе его итальянскихъ брыжжей, и губы дрожали отъ нетерпѣнія и гнѣва.
Г-жа Пуатье также задрожала; коннетабль, въ своемъ углу, вышелъ изъ мрачной неподвижности, и въ мутныхъ его глазахъ зажглися искры.
-- Что значитъ это, милостивый государь? спросилъ король, стараясь удержать свой голосъ: -- чье осмѣливаетесь вы принимать имя? Откуда явилась у васъ такая дерзость?
-- Имя это -- мое, государь, отвѣчалъ спокойно Габріэль:-- и то, что ваше величество считаете дерзостью -- одна откровенность.
Очевидно, что Габріэль хотѣлъ рѣшительнымъ ударомъ начать свой процессъ, жертвовать всѣмъ, чтобъ получить все, и отнять у самого-себя всякую возможность отступать и сомнѣваться.
Генрихъ понялъ это, но боялся своего собственнаго гнѣва, и, желая по-крайней-мѣрѣ отсрочить опасный ударъ, сказалъ: