И Діана спрашивала у себя, слѣдовать ли ей своему первому намѣренію и навсегда вступить въ какой-нибудь монастырь въ Парижѣ или въ провинціи, или возвратиться ко двору и искать случая увидѣться съ Габріэлемъ, узнать отъ него истину о томъ, что уже случилось и объ его планахъ будущаго, и заботиться о жизни короля, ея отца, которой, быть-можетъ, угрожаетъ опасность.
Впрочемъ, Діана была женщина и притомъ женщина нѣжная и великодушная.
-- Что бы ни случилось, гнѣвъ, но не милость заставляютъ раскаяваться, сказала Діана, и, увлекаемая врожденною склонностью къ доброму, рѣшилась возвратиться въ Парижъ и оставаться возлѣ короля его хранительницей до того дня, пока она не удостовѣрится въ намѣреніяхъ Габріэля. Какъ знать, можетъ-быть и самъ Габріэль нуждался въ этомъ посредничествѣ? Діана разсудила, что она могла сперва спасти обоихъ, которыхъ она любила, и потомъ уже посвятить себя Богу. Рѣшившись такимъ образомъ, она продолжала путь къ Парижу.
Прибывъ туда черезъ три дня, Діана остановилась въ Луврѣ, гдѣ Генрихъ II встрѣтилъ ее съ живѣйшею радостью и отцовскою нѣжностью. Но, не смотря на то, Діана приняла съ какою-то печалью и холодностью эти выраженія признательности, и самъ король, помня привязанность Діаны къ Габріэлю, былъ нѣсколько приведенъ въ замѣшательство и разстроенъ присутствіемъ своей дочери. Она напомнила ему отношенія, которыя онъ лучше хотѣлъ бы позабыть.
Вотъ почему Генрихъ II не осмѣливался говорить ей о бракѣ, предложенномъ когда-то Францискомъ Монморанси, и г-жа де-Кастро была спокойна, по-крайней-мѣрѣ, съ этой стороны.
У Діаны было довольно другихъ заботъ: ни въ отели Монгомери, ни въ Луврѣ, нигдѣ не имѣли положительныхъ извѣстій о виконтѣ д'Эксме.
Молодой человѣкъ такъ-сказать исчезъ. Проходили дни, недѣли, цѣлые мѣсяцы: Діана прямо и косвенно справлялась о Габріелѣ, по никто не могъ сказать, что съ нимъ сдѣлалось. Нѣкоторые утверждали, будто-бы онъ встрѣчался имъ мрачный и угрюмый, но никто не говорилъ еще съ нимъ: жалость, которую они обнаруживали къ Габріэлю, съ перваго слова отталкивала ихъ отъ него. Впрочемъ, показанія касательно мѣста, гдѣ встрѣчался виконтъ д'Эксме, были очень разнообразны: одни видѣли его въ Сен-Жерменѣ, другіе въ Фонтенбло, третьи въ Венсеннѣ, нѣкоторые даже говорили, будто видѣли его въ Парижѣ. Можно ли было узнать что положительно изъ этихъ противорѣчій?
И, однакожь, многія изъ нихъ имѣли основаніе. Дѣйствительно, Габріэль, преслѣдуемый страшнымъ воспоминаніемъ и еще болѣе страшною мыслію, не могъ пробыть дня на одномъ мѣстѣ. Вѣчная жажда дѣйствія и движенія гнала его изъ края въ край, и блѣдный и страшный, то пѣшкомъ, то на лошади, онъ безпрестанно мелькалъ по городамъ и полямъ, какъ въ древности Орестъ, преслѣдуемый Фуріями.
Онъ блуждалъ подъ открытымъ небомъ, и входилъ въ дома только въ случаѣ крайней необходимости.
Одинъ разъ, однакожь, когда больные Амброаза Паре поправились и непріятельскія дѣйствія нѣсколько затихли на сѣверѣ, и геніальный врачъ воротился въ столицу, къ нему зашелъ его старый знакомый, виконтъ д'Эксме, и былъ принятъ Амброазомъ съ уваженіемъ и радушіемъ, какъ дворянинъ и другъ.