Тогда настоящій Мартэнъ-Герръ гордо протянулъ къ сапожнику свою единственную ногу, сохраненную Провидѣніемъ, конечно для того, чтобъ доказать торжество истины. Простодушный сапожникъ смѣрялъ ногу старинною мѣркой, и объявилъ, что это та самая нога, которую нѣкогда онъ обувалъ, и которая, не смотря на долгое путешествіе и удвоенную усталость, почти нисколько не измѣнилась.
Тогда всѣ присутствующіе признали согласнымъ крикомъ невинность Мартэна и виновность Арно дю-Тилля.
Но недостаточно было однихъ матеріальныхъ доказательствъ. Габріэль хотѣлъ представить свидѣтельства нравственныя.
Онъ представилъ крестьянина, которому Арно дю-Тилль далъ странное порученіе увѣдомить въ Парижѣ, что Мартэна-Герра повѣсили въ Нойонѣ. Простякъ наивно разсказалъ, какъ онъ былъ изумленъ, когда нашелъ въ Улицѣ-Жарденъ-Сен-Поль того, который при немъ отправился по ліонской дорогѣ. Это самое обстоятельство и внушило Габріэлю первую мысль объ истинѣ.
Потомъ выслушали Бертранду Ролль.
. Бѣдная Бертранда, хотя общее мнѣніе приняло другой оборотъ, оставалась по-прежнему на сторонѣ того, котораго она такъ боялась.
Впрочемъ, на вопросъ, не замѣтила ли она перемѣны въ характерѣ мужа съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ возвратился, Бертранда отвѣчала:
-- Да, онъ очень перемѣнился... но только къ лучшему, господа судьи, поспѣшно прибавила женщина.
И, уступая требованію объясниться, продолжала:
-- Сперва Мартэнъ былъ слабъ и робокъ, какъ теленокъ, и позволялъ мнѣ ворчать на него такъ, что мнѣ самой становилось подъ конецъ стыдно. Но теперь онъ воротился мужчиною, господиномъ. Не позволяя возражать, онъ доказалъ мнѣ, что я прежде поступала дурно, потому-что жена обязана повиноваться слову и палкѣ мужа. Теперь приказываетъ -- онъ, а служу -- я; теперь онъ поднимаетъ руку, а я склоняю голову. Власть эту вынесъ онъ изъ путешествій, и со дня его прихода наши роли установились такъ, какъ давно бы слѣдовало имъ быть. Дѣло приняло теперь другой оборотъ -- и я рада этому.