-- Кто лучше меня это знаетъ! сказалъ Мартэнъ-Герръ.
-- Да; но, Мартэнъ, сколько эта первая часть моей жизни была чиста и великодушна, не боялась людей и свѣта, столько та, которую мнѣ остается пройдти -- будетъ темна, ужасна, будетъ искать тайны и мрака. Въ дѣйствіяхъ, вѣроятно, будетъ та же энергія; но причины и цѣль -- останутся скрытыми. До-сихъ-поръ предо мною было обширное поле, на которомъ я могъ открыто дѣйствовать предъ очами Бога и людей, и весело ратовать, стараясь заслужить общую благодарность. Теперь -- во мракѣ ночи долженъ я мстить врагамъ моимъ. Прежде, я сражался, теперь -- долженъ наказывать. Изъ французскаго солдата я сдѣлаюсь бичомъ.
-- Боже мой! вскричалъ Мартэнъ-Герръ, скрестивъ руки.
-- И такъ -- я долженъ быть одинъ въ этомъ тайномъ дѣлѣ; въ немъ хочу я быть одной бездушной машиной, а не существомъ мыслящимъ. И если я желаю, чтобъ въ исполненіи этого страшнаго дѣла только половина моего собственнаго существа приняла участіе, то какъ же ты хочешь, Мартэнъ, чтобъ я рѣшился принять тебя въ товарищи?
-- Вы правы; я понимаю васъ, сударь, сказалъ вѣрный конюшій, печально опустивъ голову. Благодарю васъ за это объясненіе, хотя мнѣ горько его слышать; но покоряюсь, потому-что такъ обѣщалъ.
-- Въ свою очередь и я благодарю тебя за эту покорность, сказалъ Габріэль: -- преданность здѣсь состоитъ въ томъ, чтобъ не слишкомъ увеличивать тяжелое бремя отвѣтственности, которая и безъ того давитъ меня.
-- Впрочемъ, не-уже-ли, сударь, я рѣшительно ничѣмъ не могу быть вамъ полезенъ въ этомъ случаѣ?
-- Ты можешь молить Бога, Мартэнъ, чтобы Онъ, согласно съ моимъ желаніемъ, пощадилъ меня отъ того, къ чему мнѣ такъ трудно приступить. Ты благочестивъ, честенъ и непороченъ, другъ мой, и потому мнѣ нужнѣе твоя молитва, нежели рука.
-- Я буду молиться, сударь, молиться -- и съ какимъ усердіемъ!
-- Прощай же, Мартэнъ, сказалъ Габріэль: -- прощай; я долженъ спѣшить въ Парижъ, приготовиться и ждать дня, который Богу угодно будетъ назначить. Всю жизнь мою я защищалъ правду, сражаясь за праваго. Да вспомнитъ это Господь въ тотъ страшный день, о которомъ я говорю!