Онъ отперъ; они вошли при свѣтѣ фонаря, бывшаго въ рукахъ у ключника.
Тогда Габріэль увидѣлъ безмолвную, ужасную картину, какую можно увидѣть развѣ только въ бреду злой горячки.
Вся внутренность камеры -- сплошной камень, камень черный, заплесневѣлый, зловонный; потому-что это печальное мѣсто было изрыто ниже ложа Сены и вода, въ случаѣ сильной прибыли, затопляла его до половины. По этимъ мрачнымъ стѣнамъ ползали липкія насѣкомыя; въ ледяномъ воздухѣ не раздавалось никакого звука, кромѣ звука капели, падающей мѣрно и глухо съ отвратительнаго свода.
Немного-меньше, нежели эти капли, немного-больше, нежели водоотливныя машины, жили тамъ два человѣческія существа, изъ которыхъ одно сторожило другое, оба помертвѣлыя, безсловесныя.
Тюремщикъ, что-то въ родѣ идіота, великанъ съ остолбенѣлыми глазами, съ безжизненнымъ лицомъ, стоялъ въ тѣни и безсмысленнымъ взоромъ глядѣлъ на арестанта, лежавшаго въ углу на связкѣ соломы, закованнаго по рукамъ и по ногамъ вбитою въ стѣну цѣпью. Это былъ старикъ съ сѣдой бородой и такими же волосами. Когда вошли посѣтители, онъ, казалось, спалъ и не шевелился; можно было подумать, что это или трупъ, или статуя.
Но вдругъ онъ приподнялся, сѣлъ, открылъ глаза, и взглядъ его устремился въ глаза Габріэлю.
Ему запрещено было говорить; но этотъ страшный, блистательный взглядъ говорилъ. Онъ заворожилъ Габріэля. Начальникъ, въ сопровожденіи ключника обходилъ всѣ углы камеры; а Габріэль, приросшій къ мѣсту, стоялъ неподвижно, подъ вліяніемъ этихъ пламенныхъ глазъ; онъ не могъ оторваться отъ нихъ, и въ то же время въ головѣ его бродилъ цѣлый міръ странныхъ, невыразимыхъ мыслей.
Арестантъ, казалось, смотрѣлъ на посѣтителя также не равнодушно, и была минута, когда онъ сдѣлалъ жестъ и открылъ ротъ, какъ-будто хотѣлъ говорить... но начальникъ возвращался; заключенный во время вспомнилъ предписанный ему законъ, -- и уста его выразились одною горькой улыбкой. Онъ закрылъ глаза и снова впалъ въ свою каменную неподвижность.
-- О! уйдемте отсюда! сказалъ Габріэль начальнику.-- Пожалуйста, уйдемте! Мнѣ нужно вдохнуть воздуха и увидѣть дневной свѣтъ.
Въ-самомъ-дѣлѣ, онъ не могъ прійдти въ себя, не могъ, такъ-сказать, ожить до-тѣхъ-поръ, пока не очутился на улицѣ, среди толпы и шума. Но мрачное видѣніе еще оставалось предъ нимъ, преслѣдовало его весь день, пока онъ, задумчивый, бродилъ вдоль берега.