-- Двѣ партіи -- къ-несчастію, всѣ мы это хорошо знаемъ -- раздѣляютъ тѣхъ, которыхъ дѣло реформы и истины должно бы было соединить: между нами есть партія дворянъ и партія женевская; но въ минуту опасности, передъ лицомъ общаго непріятеля, намъ нужно слиться въ одно, такъ, чтобъ у насъ было одно сердце, одна воля. Члены обѣихъ партій здѣсь; тѣхъ и другихъ просятъ высказать мнѣнія, указать средства. И то мнѣніе, которое совѣтъ найдетъ лучшимъ, должно быть принято всѣми, какой бы партіи оно ни принадлежало. Теперь, говорите, друзья и братья, говорите съ полной свободой и увѣренностію.
Рѣчь Ла-Реноди произвела довольно-продолжительное колебаніе между слушателями.
Въ самомъ дѣлѣ, у нихъ не доставало свободы и довѣренности.
Не смотря на одушевлявшее всѣхъ негодованіе, реформаторы неосмѣливались вдругъ откровенно и ясно высказать свои мысли объ энергическомъ возстаніи. Вмѣстѣ, они были и рѣшительны и преданы общему дѣлу; но каждый порознь при первомъ движеніи старался отклонить отъ себя отвѣтственность. Всѣ желали слѣдовать за движеніемъ, но никто не хотѣлъ самъ начать.
Кромѣ того, какъ замѣтилъ Ла-Реноди, они не довѣряли другъ другу; одна сторона не знала, куда поведетъ ее другая; виды обѣихъ были такъ различны, что нельзя имъ было оставаться равнодушными при выборѣ пути и руководителя.
Въ-самомъ-дѣлѣ: сторона женевцевъ втайнѣ желала республики, а сторона дворянства -- только измѣненія королевской власти.
Избирательныя формы кальвинизма, начало равенства, вездѣ распространяемое новою церковію, вели прямо къ республиканской системѣ, съ условіями, принятыми въ швейцарскихъ кантонахъ. Но дворянство не хотѣло идти такъ далеко и, согласно съ видами Елизаветы, королевы англійской, довольствовалось низверженіемъ Генриха II и замѣненіемъ его другимъ королемъ, кальвинистомъ. Заранѣе говорили подъ рукой о принцѣ Конде.
Изъ этого видно, какъ трудно было направить къ одному общему дѣлу два такіе противоположные элемента.
Габріэль, послѣ рѣчи Ла-Реноди, съ сожалѣніемъ замѣтилъ, что двѣ партіи, почти непріязненныя, озирали другъ друга недовѣрчивымъ взглядомъ и не думали выводить заключенія изъ силлогизма, такъ смѣло высказаннаго.
Двѣ или три минуты длился смутный ропотъ, тяжелая нерѣшительность; Ла-Реноди спрашивалъ самого-себя, ужь не уничтожилъ ли онъ своей рѣзкой откровенностію дѣйствія рѣчи Дюваля. Но, попавъ разъ на эту дорогу, онъ готовъ былъ отважиться на все, только бы спасти все, и, обратясь къ стоявшему въ ближней толпѣ маленькому человѣку, худощавому, щедушному, съ густыми бровями и жёлчнымъ лицомъ, Ла-Реноди сказалъ: