-- О! что вы говорите, герцогъ, вскричалъ Габріэль.
-- Истину, другъ мой! Признаюсь, я надѣялся, что заслужилъ нѣкоторую извѣстность; мнѣ казалось, что мое имя дѣйствительно могло быть произносимо съ уваженіемъ во Франціи, со страхомъ въ Европѣ. Блестящее прошедшее внушало мнѣ мысли о будущемъ; я мечталъ о славѣ, о великихъ дѣлахъ, и для отечества и для меня-самого. Мнѣ казалось, что я совершилъ бы ихъ!..
-- И что жь, ваша свѣтлость? спросилъ Габріэль.
-- Что? возразилъ герцогъ Гизъ.-- Въ-продолженіе шести недѣль, съ-тѣхъ-поръ, какъ воротился къ этому двору, я пересталъ думать о славѣ, отказался отъ всѣхъ своихъ предпріятій.
-- Отъ-чего же, Боже мой?
-- Но развѣ вы не знаете, на какой постыдный договоръ употребили они наши побѣды! Еслибъ мы принуждены были снять осаду Кале, еслибъ Англичане владѣли еще портами Франціи, еслибъ наше пораженіе на всѣхъ пунктахъ обличило недостаточность нашихъ силъ и невозможность продолжать неровную борьбу, то и тогда нельзя было бы рѣшиться на такой невыгодный, такой позорный миръ, какой заключили они въ Шато-Камбрези.
-- Вы правы, ваша свѣтлость, сказалъ Габріэль:-- всѣ жалѣютъ, что мы собрали такъ мало плодовъ съ такой обильной жатвы.
-- Ну, вотъ! возразилъ герцогъ:-- какъ же вы хотите, чтобъ я сталъ сѣять для людей, которые такъ худо умѣютъ собирать? Притомъ, не они ли принуждаютъ меня къ бездѣйствію этимъ прекраснымъ миромъ? И вотъ моей шпагѣ долго суждено оставаться въ ножнахъ! Война тухнетъ вездѣ, во что бы то ни стало; тухнутъ въ то же время и всѣ мои блестящія мечты; а это, между нами будь сказано, это одна изъ цѣлей, которыхъ они добивались.
-- Но, герцогъ, вы и въ этомъ спокойствіи также могущественны, сказалъ Габріэль.-- Дворъ васъ уважаетъ, народъ боготворитъ, внѣшніе непріятели боятся.
-- Да, я вѣрю, что меня любятъ Французы, боятся чужестранцы, отвѣчалъ герцогъ: -- но не говори, другъ мой, что въ Луврѣ меня уважаютъ, когда явно уничтожаютъ несомнѣнные плоды нашихъ побѣдъ, даже подкапываются подъ меня лично... Когда я возвратился сюда -- кого, ты думаешь, нашелъ я всего болѣе въ милости? нашего Монморанси, разбитаго при Сенъ-Лоранѣ, Монморанси, котораго я такъ презираю!..