Катерина Медичи и Францискъ Лотарингскій улыбались при такихъ надеждахъ, или, лучше, самообольщеніяхъ своихъ молодыхъ государей. Каждый изъ нихъ успѣлъ уже достичь, чего домогался: одинъ увѣренности, что королева-мать не воспротивится, если ему будетъ отдано всемогущество, другая убѣжденія, что онъ раздѣлитъ это всемогущество съ нею.
Но тутъ возвѣстили о приходѣ г. Монморанси.
Надобно сказать, что конетабль показалъ сперва болѣе достоинства и спокойствія, нежели г-жа де-Валентинуа. Безъ-сомнѣнія, онъ ужь былъ предупрежденъ ею и рѣшился по-крайней-мѣрѣ пасть съ честію.
Онъ почтительно поклонился Франциску II и началъ говорить первый.
-- Государь, сказалъ онъ:-- я зналъ напередъ, что старый слуга вашего родителя и дѣда не будетъ у васъ пользоваться большою благосклонностью. Не жалуюсь наоборотъ счастія, который я предвидѣлъ. Я удаляюсь безъ ропота. Если когда-либо король Французскій будетъ имѣть нужду во мнѣ, меня найдутъ въ Шаптильи, государь, и мое имущество, дѣти, собственная жизнь, все, чѣмъ я обладаю, будетъ всегда къ услугамъ вашего величества.
Такая умѣренность, казалось, тронула молодаго короля, и онъ, болѣе нежели когда-либо смущенный, обратился къ своей матери съ самымъ плачевнымъ видомъ.
Но герцогъ Гизъ, предчувствуя, что одно его вмѣшательство въ силахъ превратить въ гнѣвъ умѣренность стараго конетабля, сказалъ съ выраженіемъ самой утонченной вѣжливости:
-- Такъ-какъ г. Монморанси оставляетъ дворъ, то, я полагаю, онъ не затруднится передъ своимъ отъѣздомъ вручить его величеству королевскую печать, повѣренную ему покойнымъ королемъ, и которая съ нынѣшняго же дня будетъ намъ необходима.
Герцогъ не ошибся. Эти простыя слова въ высшей степени взволновали жолчь завистливаго конетабля.
-- Печать... вотъ она! сказалъ онъ съ сердцемъ, вынимая ее изъ-подъ своего камзола.-- Я и безъ всякихъ напоминаній и просьбъ хотѣлъ отдать ее его величеству; но его величество, я вижу, окруженъ людьми, способными посовѣтовать ему оскорблять тѣхъ, кто имѣетъ право на одну благодарность.