Шарль Лотарингскій поднялъ руку, и при этомъ знакѣ нѣсколько голосовъ въ толпѣ вскрикнули:
-- Да здравствуетъ король!
-- Слышите, государь! возразилъ кардиналъ.
-- Да, отвѣчалъ король, грустно склонивъ голову: -- я слышу нѣсколько неудачныхъ возгласовъ, которые даютъ случай еще болѣе замѣтить общее молчаніе.
Между-тѣмъ, трибуна королевская наполнялась. Королевскіе братья, папскій нунцій, герцогиня Гизъ по-очередно туда всходили.
Потомъ явился герцогъ немурскій, тоже печальный и какъ-будто томимый угрызеніями совѣсти.
Наконецъ, въ королевской трибунѣ, въ самой глубинѣ ея, усѣлись два человѣка, которыхъ присутствіе въ эту минуту и въ этомъ мѣстѣ было столько же странно, какъ и присутствіе принца Конде.
Это были Амброазъ Паре и Габріэль Монгомери.
Различныя обязанности привлекли ихъ обоихъ на мѣсто казни.
Амброазъ Паре, за нѣсколько дней передъ тѣмъ, былъ приглашенъ въ Амбуазъ герцогомъ Гизомъ, который безпокоился о здоровьѣ своего державнаго племянника. Марія Стуартъ, встревоженная не менѣе дяди тѣмъ, что одна мысль объ ауто-да-фе приводила короля въ ужасъ и разстроивала его здоровье, просила знаменитаго хирурга быть при королѣ, для скорѣйшей помощи въ случаѣ нужды.