Кундъ наложилъ свою лѣвую руку на поясъ, а правою держалъ ножъ.
Чужестранецъ пошевелился. Кунцъ поразилъ его. Ударъ былъ такъ вѣренъ, что жертва едва могла сказать только сіи два слова:
-- "Отецъ мой!"
Кунцъ убилъ своего сына.
Молодой человѣкъ обогатился въ чужихъ краяхъ и возвращался къ родителямъ, чтобы раздѣлить съ ними свое богатство.
Вотъ драма Вернера {Драма сія переведена покойнымъ А. А. Шишковымъ 2-мъ и недавно напечатана. Изд. (т.-е. Надеждинъ. С. В.). } и легенда Шварбаха.
Можно судить, до какой степени занимало меня подобное воспоминаніе. Желаніе видѣть гостинницу, которая была театромъ сихъ ужасныхъ событій, особенно заставило меня рѣшиться направить свой путь къ горѣ Гемми. За милю отъ гостинницы находится извѣстный скатъ, на который самые здѣшніе обыватели смотрятъ, какъ на одно изъ ужаснѣйшихъ ущелій между Альпами. Моя голова подвержена частымъ круженіямъ, и потому это обстоятельство не обѣщало мнѣ слишкомъ большой свободы ума для удивленія человѣческому труду, который проложилъ этотъ спускъ, и чудной волѣ Божіей, которая нагромоздила эти скалы, по коимъ онъ извивается. Но благодаря мысли о гостинницѣ и объ удобномъ пути, ведущемъ къ ней, я кончилъ тѣмъ, что пересталъ заботиться объ адской дорогѣ, чрезъ которую должно изъ ней выходить.
Пока а пробѣгалъ мыслію всю эту драму, мы вскарабкались на гору, и лишь только достигли до площадки ея, насъ опахнулъ вдругъ сильный холодный вѣтеръ. Пока мы взбирались на гору, онъ проходилъ надъ нашими головами, и мы его не чувствовали; когда же мы взошли на вершину. ничто уже не защищало отъ него; ужасными порывами сбѣгалъ онъ съ остроконечныхъ высотъ Альтеля и Гемми, какъ будто желая сохранить для себя одного это царство смерти и сбрасывать живыхъ обратно въ долину, гдѣ они могутъ жить.
Сверхъ того, нельзя выдумать декораціи, которая бы лучше гармонировала съ драмою. Позади насъ пріятная Кандерская долина, юная, веселая и зеленая; передъ нами мерзлый снѣгъ и обнаженныя скалы; потомъ, среди этой пустыни, какъ пятно на гробовомъ покровѣ, проклятая гостинница, бывшая свидѣтельницею разсказанной мною сцены.
По мѣрѣ того, какъ я приближался къ ней, впечатлѣніе становилось живѣе. Я злился на небо прозрачно-лазурное и на радостное солнце, которое освѣщало эту хижину: мнѣ хотѣлось бы видѣть атмосферу, сгущенную облаками; мнѣ хотѣлось бы слышать ревъ бури, ярящейся вкругъ этого жилища. Но ничего подобнаго не было. По крайней мѣрѣ, дикое выраженіе лица хозяевъ находилось въ гармоніи съ окружавшими ихъ воспоминаніями? Не тутъ-то было: двое прекрасныхъ дѣтей, бѣлыхъ и румяныхъ, мальчикъ и дѣвочка, играли на порогѣ двери, копая ножомъ снѣговыя ямки. Ножъ! Какъ могли родители быть такъ неблагоразумны, что оставили ножъ въ рукахъ своего сына! Я съ живостью вырвалъ его у мальчика; бѣдный ребенокъ уступилъ мнѣ и началъ плакать.