-- Максимилиан! -- сказал он. -- Такие мысли недостойны христианина.
-- Успокойтесь, мой друг, -- сказал Максимилиан, подымая голову и улыбаясь графу бесконечно печальной улыбкой. -- Я не стану искать смерти.
-- Итак, -- сказал Монте-Кристо, -- нет больше пистолетов, нет больше отчаяния?
-- Нет, ведь у меня есть нечто лучшее, чем дуло пистолета или острие ножа, чтобы излечиться от моей боли.
-- Бедный безумец!.. Что же это такое?
-- Моя боль; она сама убьет меня.
-- Друг, выслушай меня, -- сказал Монте-Кристо с такой же печалью. -- Однажды, в минуту отчаяния, равного твоему, ибо оно привело к тому же решению, я, как и ты, хотел убить себя; однажды твой отец, в таком же отчаянии, тоже хотел убить себя.
Если бы твоему отцу в тот миг, когда он приставлял дуло пистолета ко лбу, или мне, когда я отодвигал от своей койки тюремный хлеб, к которому не прикасался уже три дня, кто-нибудь сказал: "Живите! Настанет день, когда вы будете счастливы и благословите жизнь", -- откуда бы ни исходил этот голос, мы бы встретили его с улыбкой сомнения, с тоской неверия. А между тем сколько раз, целуя тебя, твой отец благословлял жизнь, сколько раз я сам...
-- Но вы потеряли только свободу, -- воскликнул Моррель, прерывая его, -- мой отец потерял только богатство, а я потерял Валентину!
-- Посмотри на меня, Максимилиан, -- сказал Монте-Кристо с той торжественностью, которая подчас делала его столь величавым и убедительным. -- У меня нет ни слез на глазах, ни жара в крови, мое сердце не бьется уныло. А ведь я вижу, что ты страдаешь, Максимилиан, ты, которого я люблю, как родного сына. Разве это не говорит тебе, что страдание -- как жизнь: впереди всегда ждет неведомое. Я прошу тебя, и я приказываю тебе жить, ибо я знаю: будет день, когда ты поблагодаришь меня за то, что я сохранил тебе жизнь.