-- А если я не выйду из тюрьмы, -- сказал он, -- если меня вопреки справедливости оставят в этом подземелье, если я здесь умру, не завещав никому моей тайны, -- значит, эти сокровища пропадут даром? Не лучше ли, чтобы ими воспользовалось правительство и я вместе с ним? Я согласен на шесть миллионов; да, я уступлю шесть миллионов и удовольствуюсь остальным, если меня выпустят на свободу.
-- Честное слово, -- сказал инспектор вполголоса, -- если не знать, что это сумасшедший, можно подумать, что все это правда: с таким убеждением он говорит.
-- Я не сумасшедший и говорю сущую правду, -- отвечал Фариа, который, по тонкости слуха, свойственной узникам, слышал все, что сказал инспектор. -- Клад, о котором я говорю, действительно существует, и я предлагаю вам заключить со мной договор, в силу которого вы поведете меня на место, назначенное мною, при нас произведут раскопки, и если я солгал, если ничего не найдут, если я сумасшедший, как вы говорите, тогда отведите меня опять сюда, в это подземелье, и я останусь здесь навсегда и здесь умру, не утруждая ни вас, ни кого бы то ни было моими просьбами.
Комендант засмеялся.
-- А далеко отсюда ваш клад? -- спросил он.
-- Милях в ста отсюда, -- сказал Фариа.
-- Недурно придумано, -- сказал комендант. -- Если бы все заключенные вздумали занимать тюремщиков прогулкою за сто миль и если бы тюремщики на это согласились, то для заключенных не было бы ничего легче, как бежать при первом удобном случае. А во время такой долгой прогулки случай, наверное, представился бы.
-- Это способ известный, -- сказал инспектор, -- и господин аббат не может даже похвалиться, что он его изобрел.
Затем, обращаясь к аббату, он сказал:
-- Я спрашивал вас, хорошо ли вас кормят?