-- Цена его крови! -- прошептала она.
-- Да, если меня убьют, -- сказал, смеясь, Альбер. -- Но уверяю вас, матушка, что я намерен яростно защищать свою жизнь; никогда еще мне так не хотелось жить, как теперь.
-- Боже мой! -- вздохнула Мерседес.
-- И потом, почему вы думаете, что я буду убит? Разве Ламорсьер, этот южный Ней, убит? Разве Шангарнье убит? Разве Бедо убит? Разве Моррель, которого мы знаем, убит? Подумайте, как вы обрадуетесь, матушка, когда я к вам явлюсь в расшитом мундире! Имейте в виду, я рассчитываю быть неотразимым в этой форме, я выбрал полк спаги из чистого щегольства.
Мерседес вздохнула, пытаясь все же улыбнуться: эта святая женщина терзалась тем, что ее сын принял на себя всю тяжесть жертвы.
-- Итак, матушка, -- продолжал Альбер, -- у вас уже есть верных четыре с лишним тысячи франков; на эти четыре тысячи вы будете жить безбедно два года.
-- Ты думаешь? -- сказала Мерседес.
Эти слова вырвались у нее с такой неподдельной болью, что их истинный смысл не ускользнул от Альбера; сердце его сжалось, и он нежно взял руку матери в свою.
-- Да, вы будете жить! -- сказал он.
-- Я буду жить, -- воскликнула Мерседес, -- но ты не уедешь, Альбер?