-- Да, я его очень любил, -- сказал Кадрусс, -- хотя должен покаяться, что однажды позавидовал его счастью; но после, клянусь вам честью, я горько жалел о его несчастной участи.
На минуту воцарилось молчание, в продолжение которого аббат не отводил пристального взора от выразительного лица трактирщика.
-- И вы знали беднягу? -- спросил Кадрусс.
-- Я был призван к его смертному одру и подал ему последние утешения веры, -- отвечал аббат.
-- А отчего он умер? -- спросил Кадрусс сдавленным голосом.
-- Отчего умирают в тюрьме на тридцатом году жизни, как не от самой тюрьмы?
Кадрусс отер пот, струившийся по его лицу.
-- Всего удивительнее, -- продолжал аббат, -- что Дантес на смертном одре клялся мне перед распятием, которое он лобызал, что ему не известна истинная причина его заточения.
-- Верно, верно, -- прошептал Кадрусс, -- он не мог ее знать. Да, господин аббат, бедный мальчик сказал правду.
-- Потому-то он и поручил мне доискаться до причины его несчастья и восстановить честь его имени, если оно было чем-либо запятнано.