-- И напрасно, -- послышался голос с лестницы. -- Чего ты суешься не в свое дело?
Собеседники обернулись и увидели сквозь перила лестницы бледное лицо Карконты; она притащилась сюда из своей каморки и подслушивала их разговор, сидя на верхней ступеньке и опершись головой на руки.
-- А ты сама чего суешься не в свое дело, жена? -- сказал Кадрусс. -- Господин аббат просит у меня сведений; учтивость требует, чтобы я их сообщил ему.
-- А благоразумие требует, чтобы ты молчал. Почем ты знаешь, с какими намерениями тебя расспрашивают, дуралей?
-- С наилучшими, сударыня, -- сказал аббат, -- ручаюсь вам. Вашему супругу нечего опасаться, лишь бы он говорил чистосердечно.
-- Знаем мы это... Начинают со всяких обещаний, потом довольствуются тем, что просят не опасаться, потом уезжают, не исполнив обещанного, а в одно прекрасное утро неведомо откуда на тебя сваливается беда.
-- Будьте спокойны, -- отвечал аббат, -- уверяю вас, что из-за меня вам не будет никакой беды.
Карконта проворчала еще что-то, чего нельзя было разобрать, снова опустила голову на руки, и трясясь в лихорадке, предоставила мужу продолжать разговор, впрочем, стараясь не пропустить ни слова.
Между тем аббат выпил немного воды и успокоился.
-- Неужели, -- снова начал он, -- этот бедный старик был так всеми покинут, что умер голодной смертью?