-- Будто? -- спросил Альбер.
-- Господин виконт, -- отвечал маэстро Пастрини, все еще до глубины души обиженный недоверием Альбера, -- я это говорю не для вас, а для вашего спутника; он бывал в Риме и знает, что такими вещами не шутят.
-- Друг мой, -- сказал Альбер Францу, -- чудеснейшее приключение само плывет нам в руки. Мы набиваем коляску пистолетами, мушкетонами и двустволками. Луиджи Вампа является, но не он задерживает нас, а мы его; мы доставляем его в Рим, преподносим знаменитого разбойника его святейшеству папе, тот спрашивает, чем он может вознаградить нас за такую услугу. Мы без церемонии просим у него карету и двух лошадей из папских конюшен и смотрим карнавал из экипажа; не говоря уже о том, что благодарный римский народ, по всей вероятности, увенчает нас лаврами на Капитолии и провозгласит, как Курция и Горация Коклеса, спасителями отечества.
Лицо маэстро Пастрини во время этой тирады Альбера было достойно кисти художника.
-- Во-первых, -- возразил Франц, -- где вы возьмете пистолеты, мушкетоны и двустволки, которыми вы собираетесь начинить нашу коляску?
-- Уж, конечно, не в моем арсенале, ибо у меня в Террачине отобрали даже кинжал; а у вас?
-- Со мною поступили точно так же в Аква-Пенденте.
-- Знаете ли, любезный хозяин, -- сказал Альбер, закуривая вторую сигару от окурка первой, -- что такая мера весьма удобна для грабителей и, мне кажется, введена нарочно, по сговору с ними?
Вероятно, такая шутка показалась хозяину рискованной, потому что он пробормотал в ответ что-то невнятное, обращаясь только к Францу как к единственному благоразумному человеку, с которым можно было столковаться.
-- Вашей милости, конечно, известно, что, когда на вас нападают разбойники, не принято защищаться.