Бертуччо с мольбой сложил руки, а так как он все еще держал фонарь, то свет упал на его искаженное страхом лицо.
Монте-Кристо посмотрел на него тем взглядом, каким он в Риме созерцал казнь Андреа; потом произнес шепотом, от которого бедного управляющего снова бросило в дрожь:
-- Так, значит, аббат Бузони мне солгал, когда, после своего путешествия во Францию в тысяча восемьсот двадцать девятом году, прислал вас ко мне с рекомендательным письмом, в котором так превозносил вас? Что ж, я напишу аббату; он должен отвечать за свою рекомендацию, и я, вероятно, узнаю, о каком убийстве идет речь. Только предупреждаю вас, Бертуччо, что, когда я живу в какой-нибудь стране, я имею обыкновение уважать ее законы и отнюдь не желаю из-за вас ссориться с французским правосудием.
-- Не делайте этого, ваше сиятельство! -- в отчаянии воскликнул Бертуччо. -- Разве я не служил вам верой и правдой? Я всегда был честным человеком и старался, насколько мог, делать людям добро.
-- Против этого я не спорю, -- отвечал граф, -- но тогда почему же вы, черт возьми, так взволнованны? Это плохой знак; если совесть чиста, человек не бледнеет так и руки его так не трясутся...
-- Но, ваше сиятельство, -- нерешительно возразил Бертуччо, -- ведь вы говорили мне, что аббат Бузони, которому я покаялся в нимской тюрьме, предупредил вас, направляя меня к вам, что на моей совести лежит тяжкое бремя?
-- Да, конечно, но так как он мне рекомендовал вас как прекрасного управляющего, то я подумал, что дело идет о какой-нибудь краже, только и всего.
-- Что вы, ваше сиятельство! -- воскликнул Бертуччо с презрением.
-- Или же что вы, по обычаю корсиканцев, не удержались и "сделали кожу" [ то есть убили ], как выражаются в этой стране, когда ее с кого-нибудь снимают.
-- Да, ваше сиятельство, да, в том-то и дело! -- воскликнул Бертуччо, бросаясь к ногам графа. -- Это была месть, клянусь вам, просто месть.