-- Что ты говоришь, Келюсъ? спросилъ король; глаза его сверкали радостію, умѣряемою заботливостью:-- кто эти четыре человѣка?
-- Я и мои товарищи, отвѣчалъ молодой человѣкъ съ чувствомъ гордости, одушевляющей всякаго, рискующаго жизнію для поддержанія своего мнѣнія или какой-либо страсти:-- мы жертвуемъ собою, ваше величество.
-- Чему?
-- Вашему спасенію.
-- Отъ кого?
-- Отъ враговъ вашего величества.
-- Господа! вы дѣйствуете по личной ненависти! вскричалъ Генрихъ.
-- О! изъ великодушнаго участія къ намъ вы, государь, прибѣгаете къ этому тривіальному предлогу... Нѣтъ, ваше величество, говорите какъ король, а не какъ какой-нибудь мелкій обитатель Сен-Дениской-Улицы. Вы сами не вѣрите тому, чтобъ Можиронъ ненавидѣлъ Антраге, чтобъ Шомбергъ презиралъ Ливаро, чтобъ д'Эпернонъ завидовалъ Бюсси, и чтобъ Келюсъ не любилъ Риберака. Э, нѣтъ! мы всѣ молоды и добры, мы могли бы любить другъ друга братскою любовью!.. Не личное соперничество заставляетъ насъ стать съ оружіемъ въ рукахъ другъ противъ друга. Нѣтъ, вражда между Франціею и анжуйскою провинціею, вражда права народнаго противъ божественнаго заставляетъ насъ взяться за оружіе... мы выступаемъ защитниками королевской власти на арену съ защитниками лиги и говоримъ вамъ: благословите насъ, государь! Улыбнитесь людямъ, идущимъ за васъ на смерть!.. Ваше благословеніе поможетъ имъ, быть можетъ, побѣдить; ваша улыбка усладитъ послѣднія ихъ минуты!
Генрихъ, проливая слезы, бросился обнимать Келюса и другихъ. Онъ прижалъ ихъ къ своему сердцу... Трогательна была эта сцена, выразительна картина, въ которой юное, пылкое мужество сливалось съ волненіемъ глубокой нѣжности, освященной въ эту минуту неограниченною преданностью.
Шико, мрачный и серьёзный, опершись на одну руку, глядѣлъ на эту сцену изъ алькова; и лицо его, обыкновенно холодное или саркастическое, имѣло въ эту минуту благородное, краснорѣчивое выраженіе.