Когда путешественникъ налюбуется этимъ чудомъ, настоятель набожно складываетъ руки и, подилвъ глаза къ небу, говоритъ:
-- Какая чудная натура! братъ Горанфло любитъ искусства, науки и добрый столъ; вы видите, какъ онъ ѣстъ, но если бъ вы слышали, какъ онъ говоритъ! Если бъ, въ-особенности, слышали одну рѣчь, которую онъ говорилъ ночью и въ которой готовъ былъ пожертвовать собою ради святой вѣры!..
Иногда, однакожь, появляется облачко на челѣ славнаго Горанфло... Тщетно жирная дичина вкуснымъ запахомъ щекочетъ тогда его ноздри, тщетно маленькія фламандскія устрицы, которыхъ онъ шутя поглощаетъ тысячу, приглашаютъ его заглянуть въ ихъ перламутровую внутренность; тщетно въ бутылкахъ искрится золотое вино... Горанфло мраченъ, Горанфло мечтаетъ, Горанфло не хочетъ ни ѣсть, ни пить.
Тогда разносится слухъ, что достойный женовевецъ въ экстазѣ, и всѣ съ большимъ противъ прежняго уваженіемъ смотрятъ на него.
-- Тс, тише! говорятъ всѣ шопотомъ: -- не будемъ мѣшать экстазу брата Горанфло.
И всѣ почтительно и на цыпочкахъ расходятся.
Пріоръ выжидаетъ минуту, когда братъ Горанфло какъ-бы приходитъ въ себя, подходитъ къ нему, нѣжно беретъ руку его и вопрошаетъ почтительно.
Горанфло подымаетъ голову и безсмысленными глазами глядитъ на настоятеля.
Онъ возвращается изъ міра мечтаніи на землю.
-- Что вы дѣлали, достойный братъ? спрашиваетъ пріоръ.