-- Кто, я? говоритъ Горанфло.
-- Да, вы; вы чѣмъ-то были заняты.
-- Правда; я сочинялъ рѣчь.
-- Въ родѣ той, которую вы съ такимъ жаромъ произнесли въ ночь святой лиги?
Всякій разъ, когда Горанфло говорятъ объ этой рѣчи, онъ сожалѣетъ о томъ, что природа создала его лунатикомъ.
-- Ахъ! говоритъ онъ, глубоко вздыхая: -- хоть бы я записалъ эту рѣчь!
-- Зачѣмъ вамъ записывать, любезный братъ? Нѣтъ, вы говорите по-вдохновенію; вамъ стоитъ только открыть ротъ -- и краснорѣчивыя слова такъ сами-собою и польются!
-- Вы думаете? спрашиваетъ Горанфло.
-- Блаженны невѣрующіе въ себя! отвѣчаетъ пріоръ.
И точно, по-временамъ Горанфло, понимающій затруднительность своего положенія, придумываетъ рѣчь, но она ему не дается; тогда горесть овладѣваетъ имъ и по окончаніи обѣда, или во время экстаза, онъ встаетъ и, какъ-бы влекомый невидимою рукою, отправляется въ конюшню. Тамъ онъ съ любовію смотритъ на Панюржа, встрѣчающаго его радостнымъ крикомъ; тамъ Горанфло поглаживаетъ мягкую шерсть своего пріятеля... и пріятель радостно вопитъ и валяется на мягкой подстилкѣ.