-- Так чему же приписываете вы этот разрыв?
-- Гордости, может быть, -- живо сказал Диксмер.
-- Гордости?..
-- Да, ему казалось, что он делает нам честь -- этот добряк, обыватель Парижа, этот полуаристократ-полуписарь, прячущий свои подозрения под личиной патриотизма, он делал нам честь -- этот республиканец, столь влиятельный своим секретарством в своем клубе, в своем муниципальном правлении, он оказывал честь, жалуя дружбой кожевников. Может быть, мы были недостаточно почтительны, может быть, мы как-нибудь забылись.
-- Но если мы были непочтительны, если мы даже забылись перед ним, -- возразила Женевьева, -- мне кажется, что поступок ваш искупил все.
-- Да, предполагая, что виноват я. Но если он недоволен вами?
-- Мною? Чем, друг мой, я могла провиниться перед гражданином Морисом? -- сказала удивленная Женевьева.
-- А кто знает, при вашем характере;.. Не вы ли первая сами осуждали его своенравие? Я возвращаюсь к своей прежней мысли, Женевьева. Напрасно вы не написали Морису.
-- Я! -- вскрикнула Женевьева. -- Да думаете ли вы о том, что говорите?
-- Не только думаю, -- сказал Диксмер, -- но вот уже три недели, как длится эта размолвка, я все время думаю об этом.