-- Мне кажется, это средство очень естественное.
-- Не для меня, друг мой.
-- Вы очень упрямы, Женевьева.
-- Согласитесь, по крайней мере, что вы только в первый раз заметили это.
Диксмер, уже некоторое время теребивший платок свой, вытер пот, который выступил у него на лбу.
-- Да, -- сказал он, -- и потому мое удивление так велико.
-- Боже мой, -- сказала Женевьева, -- неужели вы не понимаете причину моей настойчивости и хотите заставить меня говорить?..
Казалось, Диксмер сделал усилие над собой. Он взял руку Женевьевы, заставил ее приподнять голову, посмотрел ей в глаза и захохотал; смех мог бы показаться принужденным Женевьеве, если бы в эту минуту она не была так взволнована.
-- Понимаю, что это значит, -- сказал он. -- Поистине вы правы! Я был слеп. При всем вашем уме, любезная моя Женевьева, при всей вашей чопорности вы увлеклись пустотой, вы побоялись, чтобы Морис не влюбился в вас!
Женевьева почувствовала, как будто смертельный холод пробежал по ее сердцу. Эта насмешка ее мужа над любовью, силу которой, зная характер молодого человека, она могла оценить; над любовью, наконец, которую она ощущала в себе даже по чувству внутреннего раскаяния и разделяла в глубине сердца, -- эта насмешка поразила ее. У нее не было сил смотреть. Она чувствовала, что у нее нет сил отвечать.