-- Ну, полно, друг мой, -- сказал он, -- оставим женское самолюбие. Если Морис снова начнет свои любовные откровения, посмейтесь над этим еще раз. Я вас знаю, Женевьева, у вас высокое и благородное сердце. Я в вас уверен.
-- О, -- вскричала Женевьева, опустившись так, чтобы колено ее коснулось земли. -- О боже мой! Кто может быть уверен в другом, когда никто не уверен в себе?
Диксмер весь побледнел, как будто бы вся кровь его прилила к сердцу.
-- Женевьева, -- сказал он, -- я дурно сделал, что провел вас через эти тяготы. Мне бы следовало разом сказать вам: "Женевьева, мы живем в эпоху безотчетной преданности; Женевьева, я принес в жертву королеве, благодетельнице нашей, не только руку мою, не только голову, но даже все свое будушее, все свое счастье. Другие пожертвуют ей жизнь. Я сделаю более, нежели отдать жизнь, я отдам мою честь; и если моя честь погибнет, то в этом океане горестей, которые готовятся поглотить Францию, будет одной только слезой более".
В первый раз Диксмер разоблачил себя.
Женевьева приподняла голову, устремила на него прекрасные глаза свои, полные восхищения, тихо привстала и дала ему поцеловать лоб свой.
-- Вы этого хотите? -- сказала она.
Диксмер сделал утвердительный знак.
-- Ну, так диктуйте.
И она взяла перо.