-- Есть люди, -- сказал Морис, -- которые не стоят звания человека.
-- О, вы не из числа тех людей, сударь, я в этом уверена! -- вскричала Женевьева.
-- Сударыня, -- отвечал Морис, -- я, который говорю с вами, я был в карауле у эшафота, на котором погиб король. С саблей в руке я стоял там, чтобы собственноручно заколоть всякого, кто попытался бы его спасти. Однако, когда он приблизился ко мне, я невольно снял перед ним шляпу и, оборотясь к моим людям, сказал им: "Граждане, предупреждаю вас, что я насквозь проткну саблей всякого, кто осмелится оскорбить бывшего короля". О, можно спросить кого угодно, пусть подтвердят, слышен ли был хоть малейший крик в моей роте. Кто написал первое из десяти тысяч объявлений, разнесенных по Парижу, когда король возвратился из Варенна: "Кто поклонится королю, тот будет избит"; "Кто оскорбит его, тот будет повешен", кто написал это? Я. Что же, -- продолжал Морис, не замечая, какое ужасное впечатление произвели эти слова на общество, -- я, кажется, доказал, что я верный и истинный патриот; что я ненавижу короля и его сообщников. И я заявляю, что, невзирая на мои мнения, которые не что иное, как глубокие убеждения, невзирая на мою уверенность, что на австриячке большая доля вины за несчастья, угнетающие Францию, никогда, никогда и никто, кто бы он ни был, хотя бы сам Сантер, не оскорбит в моем присутствии бывшую королеву.
-- Гражданин, -- прервал Диксмер, покачивая головой, как человек, несогласный с подобной смелостью, -- сознаете ли вы, насколько должны доверять нам, чтобы произносить подобные слова?
-- Перед вами, как и перед всеми, Диксмер, я добавлю еще, что, быть может, она погибнет на эшафоте, как ее муж, но я не из тех, кого страшит женщина, и всегда буду уважать все, что слабее меня.
-- А королева показывала ли вам когда-нибудь, гражданин Морис, -- спросила с робостью Женевьева, -- что она чувствует эту деликатность, к которой не привыкла?
-- Заключенная несколько раз благодарила меня, сударыня, за мою к ней внимательность.
-- В таком случае она с удовольствием должна ожидать вашу очередь.
-- Я так думаю, -- отвечал Морис.
-- Если так, -- сказал Моран, дрожа, как женщина, -- если вы сознаетесь в том, в чем ныне никто не сознается, то есть в великодушии сердца, вы также не преследуете и детей.