Женевьева, движением быстрее молнии, повернулась к Морану, чтобы прочесть в его глазах, какое действие произвела на него эта выходка. Действительно, Моран вздрогнул; странный свет, как бы фосфорический, сверкнул в его глазах. Судороги мгновенно свели его кулаки, но все это было так быстро, что осталось незамеченным.
-- Как зовут этого муниципала? -- спросила она у Мориса.
-- Это гражданин Мерсеваль, -- отвечал молодой человек. Потом прибавил, как бы извиняясь за его грубость: -- Каменотес.
Мерсеваль, услыхав это, покосился на Мориса.
-- Ну! Ну! -- сказала жена Тизона. -- Доканчивай скорей свою сосиску и полбутылки вина, пора убрать.
-- Это не вина австриячки, ежели я завтракаю в эти часы, -- проворчал муниципал. -- Если бы в ее власти было заставить убить меня 10 августа, она бы сделала это; зато в тот день, в который она чихнет в мешок, я буду в первых рядах, как прикованный к своему месту.
Моран побледнел, как мертвый.
-- Пойдемте, пойдемте, гражданин Морис, -- сказала Женевьева, -- пойдемте туда, куда вы хотели нас вести; здесь, мне кажется, я как будто сама в заключении, мне душно.
Морис повел Морана и Женевьеву; часовые, предупрежденные Лореном, пропустили их беспрепятственно.
Он поставил их в маленькое углубление верхнего этажа, так, что в то время, когда королева, принцесса Елизавета и дочь королевы должны были подняться на галерею, августейшие заключенные непременно прошли бы мимо них.