И все трое прочитали глазами; но когда доканчивали чтение, дверь из комнаты заскрипела на петлях. Обе принцессы обернулись. Одна королева не изменила своего положения, только каким-то почти незаметным движением она поднесла билетик к голове и спрятала в своей прическе.
Дверь отворял муниципал.
-- Что вам угодно, милостивый государь? -- спросили в один голос принцесса Елизавета и дочь королевы.
-- Гм, -- заметил муниципал, -- кажется, сегодня вечером вы ложитесь поздненько...
-- Разве община издала новый указ, определяющий, в котором часу мне ложиться в постель? -- сказала королева, обернувшись с обыкновенным видом своего достоинства.
-- Нет, гражданка, -- отвечал муниципал. -- Но если это необходимо, пожалуй, издадут.
-- А покуда, милостивый государь, -- сказала Мария-Антуанетта, -- имейте уважение не говорю к комнате королевы, но к комнате женщины.
Муниципал проворчал что-то сквозь зубы и удалился.
Через минуту лампа погасла, и три дамы по обыкновению разделись в потемках: темнота служила им покровом стыдливости.
На следующий день, в девять часов утра, королева перечитала в постели вчерашнюю записку, чтобы ни в чем не уклониться от заключавшихся в ней инструкций, изорвала на части, почти неосязаемые, потом оделась за занавеской и, разбудив сестру, пошла будить дочь.