Морис возразил ему только жестом.
Но жест этот был признан недостаточным, и Лорен продолжал:
-- О, если б мы жили в оранжерейной температуре благородства, которая неизменно стоит на шестнадцати градусах, я сказал бы тебе: "Любезный Морис, это прекрасно, деликатно, так и приличествует порядочному человеку; будем немножко аристократами: это хорошо и отзывается приятным букетом" -- но... мы жаримся теперь в температуре тридцати пяти или сорока градусов! В этой жаре поневоле кажешься льдиной; если же ты холоден -- тебя подозревают: сам это знаешь, Морис, а если уж сделался подозрительным... тебе должно хватить мудрости, Морис, чтобы понять, чем ты вскоре будешь или, вернее, что вскоре будешь ничем...
-- Ну, хорошо! Пускай убьют меня -- и концы в воду! -- вскричал Морис. -- Ты знаешь, что мне надоела жизнь.
-- Четверть часа назад, -- перебил Лорен. -- Значит, еще не слишком давно, чтобы я позволил тебе исполнить свою затею. Притом, если уж умирать в наше время, то надо умирать республиканцем; а ты умрешь аристократом.
-- О-го-го! -- вскричал Морис, у которого кровь начала кипеть от боли, происходящей от сознания своей вины. -- О, да ты зашел, мой друг, слишком далеко!
-- И пойду дальше; потому, что, предупреждаю тебя, если ты сделаешься аристократом...
-- Ты донесешь?..
-- Фи!.. Нет, я запру тебя в погреб и пошлю искать тебя с барабанным боем, как потерянную редкость, а потом объявлю, что аристократы, зная, что ты говорил им, скрутили тебя, измучили, чуть не уморили голодом; так что, когда отыщут тебя, как судью Эли де Бомона, мосье Латюда и других, рыночные торговки и тряпичники квартала Виктуар публично увенчают тебя цветами.
-- Лорен, я чувствую, что ты прав, но я увлекся и скольжу по скату. Неужели ты негодуешь на меня за то, что меня увлекает слепая судьба!