-- Надеяться, когда убивают женщин!
-- Морис, сын революции, не отрекайся от своей матери! Ах, Морис, оставайся добрым, честным патриотом! Та, которая умрет теперь, не такая женщина, как все прочие. Она злобный гений Франции.
-- О, не об этой женщине я сожалею, не ее оплакиваю! -- вскричал Морис.
-- Понимаю, Женевьеву.
-- Меня сводит с ума мысль, что Женевьева в руках этих подрядчиков гильотины, которых зовут Эбером и Фукье-Тенвилем, в руках людей, которые послали сюда бедную Элоизу и сейчас приведут гордую Марию-Антуанетту.
-- Вот потому-то именно я и надеюсь; когда народная ярость пожрет двух тиранов, она будет сыта, по крайней мере, на время, как удав, который по три месяца переваривает то, что пожирает. Тогда уж она не будет никого поглощать и, как говорят наши пророки предместий, ее будет мутить и от маленьких кусочков.
-- Лорен, Лорен, -- отвечал Морис, -- я положительнее тебя и говорю тебе шепотом то же, что готов повторить громко. Лорен, я ненавижу новую королеву, которая низвергла австриячку, чтобы вступить на ее престол. Отвратительная королева, у которой багряница окрашивается ежедневной кровью, а первым министром -- Сансон.
-- Ну, мы убежим от нее!
-- Не думаю, -- отвечал Морис, покачав головой, -- ты видишь, что нам остается жить на улице, чтобы не быть арестованными дома.
-- Так что ж! Можем покинуть Париж. Никто не мешает; не о чем, значит, тужить. Дядя ждет меня в Сент-Омере. Деньги и паспорт -- все в кармане. Не жандарм ли какой задержит нас, а?.. Мы остаемся здесь, потому что хотим оставаться.