-- Гадость, -- сказал Морис.
-- Да, не правда ли? Вы очень верно определили свое положение и поведение. Действительно, оно гадко и подло.
-- Ошибаетесь, милостивый государь, я называю гадким и подлым поведение человека, которому была вверена честь женщины, который клялся сохранить эту честь чистой и безупречной и который, вместо того чтобы исполнить свою клятву, сделал из этой красоты постыдную ловушку, в которую поймал слабое сердце. Прежде всего, милостивый государь, на вас лежал священный долг защитить эту женщину, а вместо этого вы ее предали.
-- Я сейчас скажу вам, милостивый государь, что мне следовало делать, -- отвечал Диксмер. -- Мне должно было спасти своего друга, который вместе со мной защищал правое дело. Я принес ему в жертву и свои блага, и свою честь; о себе я забыл, поставил себя на самом последнем плане. Теперь у меня более нет друга: он умер от кинжала; теперь у меня нет моей королевы -- моя королева умерла на эшафоте... Теперь... теперь я помышляю только о мщении...
-- Скажите лучше -- об убийстве.
-- Когда поражают неверную женщину, ее не убивают, а наказывают.
-- Но эта же неверность вызвана твоими поступками; значит, она законна.
-- Вы думаете? -- спросил Диксмер с мрачной улыбкой. -- Спросите-ка у ее совести, считает ли она законным свое поведение?
-- Наказывая, поражают явно; а ты не наказываешь, потому что, поражая, сам бежишь прочь; бросив ее голову гильотине, сам прячешься, как вор.
-- Я прячусь, бегу? Где видел ты это, бедный безумец? Разве присутствовать при ее приговоре значит прятаться? Разве я убегаю, когда иду в зал мертвых, чтобы бросить ей мое последнее прощание?